После смерти

— Беркут! — кричал кто-то совсем рядом. — Сделайте хоть что-то! — Да какой там сделайте? — этот голос был гораздо тише, но ясно прослеживалась в нём нервность и напряжённость. — Он уже всё… Всё вокруг смолкло вмиг. Те секунды, что тишина буквально давила, тянулись, казалось, целую вечность, но после стало легче. Эта новая тишина была приятной, расслабляла, не позволяла ни о чём думать. Беркут поддавался ей, одновременно с этим пытаясь осознать где он сейчас. Картинка постепенно прояснялась: в руках у него была какая-то толстая и довольно увесистая папка, впереди — в коридор. Стулья у стен были пустыми, само помещение — стерильно чистым и светлым. Беркут взглянул на свои руки и понял, что одет в тот костюм, который он с сестрой выбирал незадолго до того, как её забрала лейкемия. Изнутри мужчину грызло странное чувство; «Что-то не так», — то и дело повторял он сам себе. Вдруг позади раздались шаги. Беркут резко обернулся. Это был старик, лет так восьмидесяти точно. В белом лабораторном халате, в очках с толстенными линзами. Точно такой, каким мужчина всегда представлял себе прожжённых опытом медиков. Худой, седой, возможно даже несколько голодный, но чертовски опытный и преданный своему делу человек. — Крылов Роман Андреевич? — старик вдруг обратился к Беркуту, рассматривая его сквозь толстые линзы очков. — Так точно, — мужчина ни на секунду не замешкался. — Пройдёмте за мной. Стук набоек кожаных туфель старика уже не так сильно бил по ушам. Коридор по-прежнему был пуст. Казалось, что ничего и никого нет в помещениях за остальными дверьми. Старик повернув в другой отсек, Беркут шёл следом за ним. В какой-то момент проводник открыл дверь, и Роману пришлось пройти вовнутрь. Кабинет был таким же светлым, как и коридор. На стенах висели какие-то рисунки и сертификаты. Старик закрыл жалюзи, глазам Беркута стало легче. У стены справа стояли шкафы с какими-то колбами и баночками, слева была кушетка. В центре, под окном, располагался стол, по обе стороны от которого — два кресла. В одно, объёмное и кожаное, присел старик. Второе, менее шикарное, пришлось занять Роману. — Роман Андреевич, будьте добры, дайте мне Ваше дело. Беркут положил на стол папку. — Ага… — протянул старик, после чего принялся листать бумаги. В какой-то момент он от своего дела отвлёкся и внимательно взглянул на клиента. — Роман Андреевич, Вы ведь понимаете, что Вы мертвы? Тишина вновь начала давить. Мужчина не мог в это поверить, хоть догадки относительного этого уже закрадывались. Буквально пару минут назад он участвовал в облаве, а сейчас сидел напротив какого-то старикашки в непонятном помещении… Может, просто контузило? Да нет, быть не может! Роман отчётливо слышал, как бешено бьётся его сердце. Он чувствовал, что стало тяжело дышать, отчего тотчас же расслабил узел на галстуке и расстегнул верхнюю пуговицу своей белоснежной рубашки. — Да нет, — с нервной улыбкой возразил он. — Бред, быть такого не может. — Увы, — старик вздохнул, — и ах. Вновь повисла тишина, разбавлял которую лишь шелест страниц папки. Старик листал быстро, но рассматривал каждый лист с должной и необходимой для сего дела внимательностью. Беркут молчал, пытаясь побороть желание эту папку выхватить. Мысли, казалось, готовы были мужчину разорвать. Но отчего-то было так спокойно… В какой-то момент старик прекратил листать. Он закрыл папку и вновь посмотрел на своего клиента. — Очень неоднозначно, Роман Андреевич, — констатировал он. — Скорее всего, Вам придётся посещать групповую терапию. — Что? — Беркут едва не засмеялся. — Я понимаю, Вам тяжело принять факт собственной смерти, — старик был слишком спокоен, что начинало мужчину раздражать. — Я назначу Вам куратора. — Куратора? — Ох, Роман Андреевич, не спрашивайте. Сам не понимаю, на кой ляд они нужны. А пока, позвольте, пройдёмся. От Беркута ответа не требовалось. Старик снял свой халат и аккуратно повесил его на спинку кресла. Он вышел из кабинета и дождался, пока помещение покинет клиент. Теперь коридор не был таким пустым: Роман отчётливо видел людей, а эти люди — Романа. Однако пришлось двигаться за стариком. Папка осталась лежать в кабинете. Вскоре они вышли на улицу. Было светло и солнечно. По дорогам ездили автомобили. Иногда ветер игриво шелестел в листве деревьев. Здесь было спокойно. Никто не кричал, не ругался. Были магазины, какие-то агентства, рекламные вывески. Но улица Роману была незнакомой. Старик вёл его какими-то дворами, нигде не было мусора. Где-то даже резвились дети. — Они тоже мертвы? — в какой-то момент спросил мужчина? — Дети? Да. Но им это принять было проще. И снова тишина. Старик вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж. Дождавшись Романа, он позвонил в дверь. Кто-то посмотрел в глазок, после чего быстро, словно в спешке, принялся открывать замки. Едва дверь открылась, как Беркут буквально обомлел. — Яся… — прошептал он. Старик улыбнулся и поспешил удалиться. Девушка, едва сдерживая слёзы, кинулась к Роману в объятия. Это была та сама квартирка, которая досталась незадолго до смерти самой Ярославы ей в наследство от их с братом бабушки. Девушка успела помещение на свой вкус обустроить, но лейкемия не дала ей шансов. Рома после смерти сестры не мог долго находиться в этом месте, заезжал раз в месяц — забрать у квартирантов деньги. Без Яси ему было тяжело. Им повезло родиться двойней, совместное детство лишь укрепляло их отношения. Чем старше они становились, тем больше появлялось для них общих тем. Они не мерялись возрастом, как другие двойняшки. Яся всегда принимала тот факт, что Рома сильнее и готов за неё постоять, а он, в свою очередь, осознавал, что его сестра в их семье — маленькая принцесса. Несомненно, в подобное воспитание было вложено немало родительских сил. Ничуть не изменились привычки Ярославы. Она достала с полки чайник, засыпала в одноразовый пакетик чая из разных банок, после чего залила это всё горячей водой. Вскоре Роман уловил тонкий, но достаточно приятный аромат. Они ещё долго сидели друг напротив друга, не произнося ни слова. Ярослава разглядывала новые морщинки на лице брата, он — любимое личико маленькой принцессы. — Как так случилось? — в какой-то момент спросила она. — Я не знаю, — Беркут пожал плечами. — И не понимаю. — Ром, напомни мне, пожалуйста, сколько раз я тебя умоляла бросить эту службу, — девушка встала и подошла к полке с чашками. — Тебя убили? — Яся, — мужчина тяжело вздохнул, — столько же раз я тебе говорил, что другого я не умею. Лучше расскажи, что это вообще… за место такое. — А я не знаю, как это обозначить, — Ярослава поставила кружки на стол и присела на место. — Ты просто живёшь. Нет ни рая, ни ада, ни бога. Если хочешь — уходи в новую жизнь. — Просто живёшь? — Ага. Только не стареешь. И не умираешь. Питаешься, если хочешь — работаешь. Развлекаешься. Есть книги, есть свои писатели. Журналы, газеты, телевидение, интернет. Тут всё есть, что и при жизни. Кому надо — назначают какие-то курсы. — Групповую терапию? — Да. Только понятия не имею, что там. Мне, как сказали, можно сразу жить возвращаться. — И почему ты ещё здесь? — А я боюсь, Ром. Тебя не в твоё же тело возвращают. И ты не можешь в старую жизнь послать весточку о том, что ты заново родился и где. — Значит, реинкарнация. — Ну… Около того. Кто-то прожил хорошо, ему и перерождаться положено в хорошей роли. Но это всё бюрократия… — Да ладно? — Рома засмеялся. — И здесь тоже бумажки? — Конечно. После смерти ты сюда со своим дело попадаешь. Судья смотрит, как ты жил, как умер, с кем общался, рассматривает обстоятельства. Если всё было хорошо, то даёт выбор: либо сразу отправляешься перерождаться, либо имеешь возможность загладить свою вину за что-то. Может, дождаться смерти кого-либо и извиниться. Может, кстати, назначать групповую терапию или общественные работы. — Мне не предлагали никаких перерождений. — Потому что ты убивал. Тебе должны дать куратора, его каждому дают. И уже он решает, что дальше делать. — И чем он от судьи отличается? — Названием. А так, по сути, то же самое — решает, что с тобой делать, куда определить. — А почему ты не переродилась? — Я боюсь. Ты не выбираешь, куда попадёшь. Если ты жил хорошо, то могут определить в обеспеченную семью. Если плохо — засунут к алкашам, а то и вовсе в тело зверушки бездомной, а там вертись как хочешь. Просто перед фактом поставят, когда вердикт будут выносить, а отказаться уже никак. Я не хочу снова пережить болезнь, Ром. А тут… Да, скучно. Но я здорова, могу себе мужика нормального найти, права получить, машину взять в аренду. Учиться могу, работать. Тут всё есть. И, если денег накопить, можно посмотреть, как родственники живут. — Деньги? Посмотреть за кем-то? — Жизнь и развлечения бесплатны. Но для таких вот штук надо зарабатывать. — А ты пробовала? — Да. За родителями подглядывала, за тобой пару раз, за Женькой. Но быстро поняла, что это бесполезно. Я никак не могла повлиять на вас всех, только грустно было. И перестала. — Женя, кстати, женился. — Да, знаю. Ещё знаю, что ему его супруга изменяет, — Яся усмехнулась, задумываясь, что с новой супругой он достаточно близко общался ещё до её смерти. — А что там, кстати, Катя твоя? Не женился на ней? — Давно, похоже, за мной не наблюдаешь, — Рома грустно улыбнулся. — Она, как и ты, тоже встала против работы моей. Ссорились. Расходились и сходились пару раз. Месяц назад она остаток вещей забрала из квартиры. На той неделе виделись, ночь провели, но ничего снова не решили. — И окончательно разошлись? — Теперь точно. — Ты, кстати, на похороны свои можешь бесплатно посмотреть… Снова повисла тишина. Практически до самого вечера говорить было не о чем. Рома не мог принять факт своей смерти, Ярославу это тоже порядочно терзало. Она переживала за родителей, он — ещё и за Катю. Закрадывались мысли, что не просто так она начала истерики по поводу профессии закатывать, ведь раньше подобного за ней не наблюдалось. Ночь выдалась бессонной, а ближе к обеду раздался стук в дверь. Куратор. Высокий, молодой красивый мужчина; в костюме и в очках с тонкой оправой. Он был немногословен, оставил какие-то листовки и свои контакты. Рассказал про похороны, обозначил местные распорядки. Дал рекомендации, где, как и в какие сроки можно свои «грехи» искупить. Плохих деяний, к слову, в жизни Романа он насчитал не так уж и много. Куратор попался толковый, рассказал про перерождение и сообщил, что если Беркут к нему прислушается, то новая жизнь будет немного лучше прежней. Посоветовал на этом свете он не задерживаться и Ярославе. Через день Рома имел честь созерцать свои похороны. Момент этот был крайне грустным. Убитые горем родители, сослуживцы. И Катя. Когда все ушли, она ещё долго продолжала стоять неподалёку от могилы. «Я просила», — читалось по её губам. А Рома прекрасно понимал, о чём она. И даже жалел, что не прислушался. Рекомендаций куратора Беркут придерживался. Он не только нашёл себе работу, дабы за Катей и родителями подглядывать, но и ходил на разные курсы и в какие-то группы. Он стал усерднее, когда в очередной сеанс своего «подглядывания» застал Екатерину на УЗИ. Весь паззл сложился в единую картинку. Куратор помогал мужчине. Чем ближе были роды, тем ближе была и Ярослава к решению, что пора бы возвращаться к жизни. Рома работал много и над собой, и над окружающими его вещами. Когда куратор дал добро, он, схватив за руку и Ясю, занял своё место в очереди на жизнь. Было так страшно не успеть… Чем ближе были роды, тем страшнее было и самой Кате. Она понимала, что ей будет тяжело. Ждать поддержки было неоткуда. Но время шло быстро. Вскоре пришлось уйти в декрет, а после — лечь на сохранение. Родила она раньше срока. Двойню. Мальчика и девочку. Отчество дала красивое, в честь любимого до сих пор мужчины — Романович и Романовна. Чем старше становились дети, тем больше были похожи на отца. Как внешне, так и нравом.