Зал публичных наказаний

POV Юнги

- Я буду вынужден написать о происшедшем вашему отцу, воспитанник Чхве! Вами давно уже следовало бы заняться! Вы уже несколько лет у меня на плохом счету. Ваши отметки оставляют желать лучшего, и вот теперь вы проспали урок! Не - до - пус - ти - мо! - и мистер Гардиннер стукнул по столу кулаком, отчего чернильница на столе едва не опрокинулась, а Бомгю вздрогнул и побелел ещё сильнее. Директор подозвал меня к себе. - Мистер Мин , - проговорил он уже совершенно спокойно. - Необходимо решить вопрос о наказании этого лентяя. Поскольку это ваш подопечный, наказывать его будете вы. Я не нашёлся, как возразить ему. - Какое наказание будет, на ваш взгляд, целесообразным, мистер Гардиннер? - Восемьдесят ударов солёными розгами. Думается, этого будет вполне достаточно, - с ухмылкой ответил мне директор. Я обернулся, чтобы взглянуть на Бомгю. Тот был до того напуган, что, казалось, вот-вот лишится чувств. - Мистер Гардиннер, поскольку этот воспитанник искренне раскаивается, думаю, нет необходимости в публичном наказании. - Что же, соглашусь с вами. Вы выпорете его приватно, в комнате для наказаний. - Да, сэр, - отвечал я. Порку Чхве назначили на вечер того же дня. Когда уроки закончились и воспитанники разбрелись кто куда для занятий личными делами, я поднялся на третий этаж и вошёл в комнату наказаний. Мне часто приходилось бывать здесь и наказывать нерадивых учеников. Это была небольшая комната с выкрашенными в белый цвет стенами. Она походила на монастырскую келью. Посередине располагалась скамья, куда ложился наказуемый, на стене висело распятие, связка розг и деревянная кадка. У стены размещалось несколько стульев. Больше ничего тут не было. Я приготовил всё необходимое: наполнил кадку водой, растворил в ней соль и поместил туда отмокать розги. Вскоре я отправился за Бомгю. Тот сидел в своей спальне и ждал. Увидев меня, он испугался, но покорно встал и пошёл за мной. Я повёл его за руку. Ученики, что встречались нам на пути, бросали понимающий взгляд на Бомгю, и перешептывались между собой то ли со злорадством, то ли с сочувствием - все по-разному. Наконец, мы пришли. Я запер дверь и взглянул на Бомгю. Тот умоляюще, затравленно смотрел на меня. - Раздевайся и ложись на скамью, - велел я ему. Он не шелохнулся. Тогда я добавил: - За свои поступки нужно отвечать. И если ты в чём-либо виноват, ты должен быть наказан. Это неизбежно. Иначе последствия будут более тяжёлыми для тебя. Я искренне верил тогда в то, что говорил. Да, я должен был его высечь, и по-другому поступить я не мог. Таков был мой долг. Лишь позднее, год спустя, я усомнился в пользе телесных наказаний, подверг сомнению методы современной английской педагогики, но это было потом, много позже, а тогда это казалось мне немыслимым. Традиция, что была незыблема на протяжении веков в школах Англии, не нарушалась и не могла быть нарушена мною. Я говорил себе: так нужно! И сёк! Как секли все. Как секли в своё время меня, моего отца, отца моего отца... Бомгю покорно разделся, обнажив худенькое белое тело. Он лёг на деревянную скамью, где предстояло ему перенести наказание. Я вынул из кадки розгу, отряхнул её, пару раз хлестнул ею по воздуху. В комнате раздался пугающий свист, отчего Чхве заёрзал на своем лежбище. Я не стал привязывать его, как многих до этого, так как знал, что этот воспитанник покорный, что он не станет сопротивляться мне и будет лежать спокойно. - Приступим, - проговорил я и подошёл к лежащему юноше. Тот молчал, положив на руки голову. Лица его я не видел. "Как же красива его попка!" - невольно подумалось мне. Она и вправду была красивой, похожей на райский персик - маленькой, нежной. О, нет, что за мысли? Их нужно гнать прочь! Не в первый раз я замечал у себя грешные помыслы. Очень давно, ещё в первые годы моей работы здесь, я замечал, что, когда наказывал юношей, когда просто наблюдал за купающимися в озере воспитанниками, по моему телу разливалось необъяснимое сладостное волнение, которому я никак не мог воспротивиться. И вот теперь, когда передо мною лежал обнажённый Бомгю, оно накатило на меня с такой непреодолимой силой, как никогда прежде! Я почувствовал, как мой интимный орган истекает жидкостью, а сердце готово выпрыгнуть из груди... Я взмахнул рукой и нанёс первый удар. Сильный, как и полагалось. Без послаблений и жалости. Я ожидал, что Бомгю закричит, но он не закричал, только вздрогнул на скамье. На ягодицах проявилась тонкая розовая полоска. Я ударил снова. Полоски стало уже две. Розга свистнула в третий, в четвёртый раз. Я не делал между ударами больших промежутков. Один удар следовал за другим. Всё новые и новые полоски появлялись на юной попке. Но ни одного крика я по-прежнему не слышал. Подобное я встречал редко. После тридцатого удара на попке юноши выступила кровь. Я сёк и сёк, отсчитывая удары. Ягодицы дрожали от боли, я слышал тихие всхлипывания. После пятидесятого удара юноша заплакал в голос. - Как больно! Но снова удар. - Ааа... Удар. - Мистер Мин... Удар. - Я больше не могу! Я не вынесу... Я прервал на время экзекуцию. - Терпи. Осталось немного. Только 25 ударов. А ты как думал? Знаю, что тебе несладко. Но ты и сам знаешь, что виновен. Терпи... - и я продолжил исполнять свой неумолимый долг. Бомгю уже ни о чём не просил, он просто кричал, когда солёная розга впивалась в него. Соль попадала в ранки, и потому ему было очень и очень больно. Наконец я отсчитал все 80 ударов. Бомгю тяжело дышал. Я велел ему встать. Он поднялся и повернулся ко мне. Лицо его было мокрым от слёз, и сейчас он продолжал плакать. Тоненькая струйка крови стекла по его ногам. Как и полагалось, я сам должен был обработать ранки воспитанника. Я старался делать всё очень аккуратно, но Чхве все равно ойкал тихонько и стонал. Закончив наносить мазь, я наложил на ягодицы Бомгю бинты. - Думаю, ты усвоил этот горький урок и впредь будешь прилежнее и усерднее, - сказал я ему. - А теперь прикройся и ступай. Я дал ему простыню, которую он обмотал вокруг пояса. После этого парень опустил голову и молча ушёл к себе. Следующие несколько дней я не видел Бомгю - дни были праздничные, и уроков у нас не было, многие воспитанники уехали домой к родителям. Парень же провёл эти дни в постели. Мистер Чхве, его отец, прислал мне письмо, в котором говорилось, что младшие его сыновья больны, да и жена чувствует себя нездоровой, и потому он просит оставить сына на эти дни в лицее. Конечно, возразить тут было нечего, но всё же я подумал про себя, что отец, должно быть, не слишком-то тепло относится к старшему сыну, раз не пожелал свидеться с ним даже на Рождество. Также промышленник выразил своё глубокое сожаление по поводу неприлежной учёбы сына и проступка, который тот совершил. "Вы уж не давайте ему спуску - секите его нещадно, если он такой лоботряс. Сколько понадобится, секите, пока не возьмётся, наконец, за ум. Я не допущу, чтобы кто-либо из семейства Чхве покрыл позором нашу семью! У нас в роду все учились блестяще! И я, и мой отец, и мой брат. Вот и Бомгю обязан стать достойным членом нашей семьи!" - такими словами заканчивал старший Линтон своё письмо. "Да, похоже, этот юноша очень одинок и несчастен", - мелькнула у меня в голове невольная мысль... Я испытал вдруг желание поговорить с Бомгю и узнать, так ли всё обстоит, как представляется это мне. Я постучал к нему в комнату вечером того же дня. Бомгю отворил мне. Выглядел он ещё более бледным и печальным, нежели обычно, но я заметил на столе раскрытую книгу и, взглянув на обложку, понял с удивлением, что это учебник французской грамматики. Прежде Бомгю никогда не открывал вне уроков эту книгу, да и на уроках делал это неохотно, теперь же, судя по всему, он усердно занимался. Тут же, на столешнице, лежало несколько исписанных листков с переводами текстов. Я проверил их и убедился в том, что выполнены они хорошо. Ошибок я почти не обнаружил. Похвалив ученика, я переменил тему разговора. - Как ты себя чувствуешь? Он взглянул на меня с некоторой обидой и ответил: - Пока мне больно. - Пойдём-ка ко мне в комнату, - взяв его за руку, предложил я. - Вы снова будете меня пороть? - испугался юноша. - Нет же. Не бойся. Мы только поговорим. Я улыбнулся воспитаннику, и страх исчез с его лица. Когда мы остались одни в моей комнате, я разжёг камин и предложил Бомгю сесть на стул. Но тот сказал, что сидеть ему больно. Тогда я разрешил ему полулежать на кровати и начал нужный мне разговор. - Бомгю, я вижу в твоих глазах недовольство и обиду за наказание. Разве имеешь ты право быть в обиде на учителей? Это мудрые люди, которые знают, как необходимо воспитывать тебя. В конечном итоге, все мы хотим тебе добра. И я, и мистер Гардиннер, и твой отец... - в последнем я, однако, уверен не был. - Мы делаем всё для твоего блага! - Мистер Мин Юнги, скажите мне, как можно принести человеку благо, сделав ему больно? Объясните мне. Я не могу понять. Я знаю, что не имею права быть недовольным, не могу обижаться на кого-либо здесь, не смею оспаривать правильность ваших решений, но я только прошу объяснить: почему всё так?