Этот запах

Брыкаясь, он задел ногой дверной косяк. Старое дерево отдалось глухим звуком. Подъем по лестнице до жилых комнат дался мне нелегко, потому что приходилось переваливать разъяренного врача на своем плече. Что удивительно, боролся он молча, с достоинством, и смеющиеся голоса оставшихся в холле наемников оттенялись лишь звуками непримиримой, увы, напрасной, возни. Для большей надежности я пережал его ноги под коленями предплечьем, прижимая их к себе, чем существенно облегчил себе задачу, но доктор все не унимался и, словно кошка, цеплялся крепкими пальцами за мою спину в надежде выскользнуть на старые каменные ступени барака. - Ну, полегче, - проворчал я с досадой, почувствовав пинок пыльным бежевым сапогом в ногу, и толкнул дверь в комнату врача. Я увидел ее впервые и, хотя она была обставлена абсолютно так же, как и у любого другого из нас (разумеется, исключая Солдата), ее атмосфера обуяла меня своей отшельнической аккуратностью: плотно зашторенные окна, аккуратно заправленная, свежая, кровать слева у стены, тумба с ровной стопкой из двух-трех книг, ровно, как по уровню, уложенный половик, - все это усиленно указывало на дисциплинированность обитателя, который, почуяв прилив энергии в ставших родными стенах, рванул с новой силой: - Пусти меня, собака! - прошипел он, пытаясь в очередной раз распрямиться и хватаясь за мою руку. "Вовсе я и не собака," - подумал я, ловя инерцию его тела и бросая его на кровать. Падая, он задел рукой стену и смешно вскинул длинные ноги в попытке удержать равновесие. Мгновенно опустившись рядом на самый край, я припечатал негодующее тело ладошкой. - Лежи, доктор. Посмотри на себя: ты весь красный. Я протянул руки и стащил с его головы пыльный, исцарапанный камнями шлемофон песочного цвета, и из-под налипших на лоб влажных волос на меня сверкнули две льдинки его глаз: холодные, обжигающие, полные ненависти и страха. Положив шлем на колени, я молча смотрел в ответ, готовый в любое время пресечь попытки немца вскочить и задать мне трепку, и невольно любовался живостью эмоций на его обычно каменном лице. Он почти не запыхался от борьбы со мной и явно таил ответный удар за столь оскорбительный способ увести его от всех. Одна его рука покоилась на мерно вздымающемся животе, вторая упала между его боком и моим коленом; он все смотрел на меня, как тогда, на лестнице, и так же, как и тогда, хранил долгое, непроницаемое молчание. Наконец он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Посчитав это хорошим знаком, я переложил шлем на тумбочку и, бормоча под нос, что так намного лучше, обернулся, чтобы стащить со смирившегося зверя грязные сапоги и скинуть их на пол. Силовая терапия удалась на славу. Я просто сделал то, что велел Солдат. В конце концов, я же отвечаю перед ним за полевого врача. Развернувшись обратно и сев плотнее к врачу, я оперся о стену правой рукой, чуть перегибаясь через него. Его молчаливый взгляд уже не испытывал меня, а мерцал величием, чуть менее надменным, чем обычно. Голова его покоилась на мягкой подушке, густые брови расслабились и приняли свой привычный изгиб, рот перестал кривиться в раздраженную нить. Осторожно, но не заискивающе, я положил руку на пропахшее напалмом и сигаретами плечо, чтобы на тактильном уровне доказать своему напарнику, что я желаю ему только добра, и принялся медленно, с небольшим усилием вести ладонь по его руке, чтобы он мог почувствовать прикосновение через форму. Я чувствовал, что его дыхание выровнялось, он дышал медленно, диафрагмой; я положил руку ему на грудь, но биения сердца не почувствовал. Мне показалось, что та броня, с которой он пришел к нам, уже давно истончилась, и теперь меня ограждает от него только эта жесткая униформа песочного цвета. Я перевел взгляд на его лицо. Глаза полевого врача приоткрылись чуть шире, выражая недоверие. Мне хотелось смотреть на него. Касаться его. Владеть им. Что, если... Мне так хотелось заглянуть, достать до самого дна этих ледяных озер, дотронуться до гладковыбритой щеки, зарыться носом в припорошенный снегом висок, держать его длинные пальцы в своей ладони. Я заметил тревогу в его взгляде, когда наклонился совсем близко, чтобы дотронуться носом до того небольшого уголка шеи около уха, которое не было прикрыто воротником. Запах. Смесь густого запаха покрытого пылью поля боя, бензина, зажигательных смесей, горячего металла и табака моих самокруток. Моих. И где-то в пучине этих смешанных запахов еле пробивается настоящий его аромат - тот самый тонкий одеколон, который познакомил нас тогда в его кабинете. О, этот запах... Моя щека прижалась к его щеке, такой теплой и живой - и она показалась поразительно мягкой и настоящей, ведь его кожа всегда казалась мне такой холодной - как у статуи. Он замер, но я чувствовал, как билось его сердце в артерии под моими губами. Я приподнялся и оперся коленом на кровать, чуть заняв место между его ногами, и зарылся лицом рядом с его ухом, наслаждаясь одурманивающим ароматом и чуть придавливая его грудь рукой. Врач лежал неподвижно, но вдруг я почувствовал, как он всколыхнулся: - Nein... - совсем тихо просипел он, начиная вспучиваться под моими руками. Я так не хотел отрываться от него. От этой теплой шеи, от гладкой щеки. - Nein! Стой! Нет! Нет, нет! - всполошился он, резко ударяя ладонями по моим плечам в попытке оттолкнуть от себя и стараясь скинуть мою ногу на пол. - Еще чуть-чуть, - тихо попросил я, но мой голос предательски прозвучал так глубоко и жестко, что это лишь напугало немца еще больше. - Остановись! Nein! Нет! - врач вцепился в мои плечи в попытках скинуть с себя, и засучил ногами. - Лад... Искры посыпались у меня из глаз в тот момент, когда я, вняв требованиям, поднял свое лицо, и оглушающая боль в паху разнеслась молнией по всему телу, парализуя его. Я упал на бок. - С-с-с-с-у-к-а-а-а-а... - прошипел я, хватаясь за промежность и чувствуя, как второй удар, пришедшийся мне в плечо, роняет меня на пол. Ноги свело судорогой, я скорчился и попытался встать, но у меня лишь получилось подняться на четвереньки. С кровати, покрасневший и взъерошенный, в белых носках, смотрел на меня резко севший врач. Стиснув зубы, я поднялся на одну ногу, но дальше встать не смог; у меня кружилась голова; так я и стоял, припав на одно колено и проклиная все на свете, а он сидел и смотрел на меня свысока: испуганно и полный недоверия и непонимания. - Больно?.. - в его голосе я вдруг услышал раскаяние - впервые за все время нашего знакомства. - Сука, да если я тебя по шарам ударю - от них мокрого места не останется! - рявкнул я, от боли, пульсирующей во всем животе и паху, забыв все слова, кроме русских ругательных. Медик потупил взгляд и стал обуваться. "Правильно, сволочь, неси лед", подумал я, садясь на пол и опираясь спиной о тумбочку. В этот момент я мог оторвать голову кому угодно, если бы только поднялись руки.