Just come home

      Ингрид просыпается за пару минут до взрыва. Она научилась чувствовать беду спинным мозгом, у неё каждая клетка тела бьёт тревогу невыносимым жжением, отсчитывая мгновения до резкого пробуждения Стива под боком. Это стало изнуряющим ночным ритуалом, на который сил не всегда хватало, потому что в параллель приходилось вытаскивать из омута ещё и себя саму. Ингрид бы всхлипнула, вот только притащилась она к этой плахе сама, по своей воле, ведомая привязанностью к добродетели и морали во плоти.       Стив спит, повернувшись к ней лицом, судорожно дёргаясь во сне, вздрагивая, как от ударов кнутом. Ингрид вылезает из-под одеяла, включает ночник и уходит в ванную. Она запирается, пускает холодную воду и долго смотрит, как из пустых глазниц в зеркале текут горячие слёзы. Лицо затянуто сетью мелких трещин. И они ползут всё глубже, перекидываются на грудь, превращаются в титанические разломы и раскрываются, обнажая обугленное ядро её существования. Ингрид вдавливает трясущиеся пальцы в раковину, задыхается от глухих астматичных рыданий, пытаясь протолкнуть ком дальше в горло, чтобы заткнуть себя и свою ночную истерику, потому что времени осталось едва-едва. Она держит перед глазами улыбчивого Колдуэлла, что рассыпался прахом у неё в руках, и крупно вздрагивает, всхлипывая на выдохе. Женщина закусывает губу, погружает лицо в ладони, полные ледяной воды, и останавливает истерику жёстко, деспотично.       Ингрид выходит в спальню за секунду до. Её сердце замирает в ожидании. Роджерс всё ещё спит, уткнувшись лицом в её подушку. Он делает так всегда, с тех самых пор, как Ингрид принесла его в спальню на себе, будто ноги у того были перебиты от самых колен, а позвоночник раздроблен. Она тащит его из общего зала каждый день, заставляет спать и спускаться на завтрак, нависает над душой и приказывает сделать вдох, затем выдохнуть, а после повторить алгоритм. Ингрид выписывает ему обезболивающие, всё время его касается пальцами в пыли от пороха, шепчет ему своим голосом, что он справится, латает ему дыры раствором собственного приготовления и не ложится спать, пока он не заснёт первым. Это похоже на маниакальную одержимость спасти того, кто спасённым быть не желает. Они меняются местами, и Ингрид прилаживает к спине щит, чтобы Роджерса было легче отстаивать.       Стив раскрывает глаза, подрывается в постели и задыхается в приступе давно не существующей астмы. Ингрид успевает подлететь к нему и устроить ладони на липкой от пота шее.       — Всё закончилось, Стив. Я здесь.       Роджерс поднимает гнетущий взгляд голубых глаз. Ледяная корка на них исколота, дохлой рыбиной внутри плещется израненый гарпунами кит. Глядеть внутрь страшно, вмиг начинает сосать под ложечкой. Ингрид стирает с лица Стива капли пота, начинает со лба, потом нос и бородатые щёки, и себя пересиливает и смотрит ему в глаза ласково, стараясь не выдать свою боль.       — Я рядом, Стив.       Роджерс утыкается лбом ей куда в ключицу, вгрызается в рёбра дрожащими ладонями, дышит со всхрипами. Ингрид обнимает его, устраивает руки на мокрой насквозь футболке, прижимает его к себе измотанного и слегка раскачивает, как младенца, по старой материнской привычке. У Стива больше не хватает сил. У него внутри растёт и ширится пустота размером со вселенную, альтернативную, что совсем не знает границ, только множится и бесконечно расползается. Стив вжимается в Ингрид, хочет отдать ей всё, что носил за рёбрами всё это время, вытянуть руки и попросить выкинуть куда-нибудь за борт, потому что жжётся и выедает кислотой. А у неё руки полные, своими язвами-дырами занятые. Ингрид гладит его пшеничные волосы, слепо, на ощупь целует повыше уха, задевает раковину, оставляет след нежности и там.       — Прими душ, ладно? Я заварю чай. Пожалуйста, Стив.       Она берёт его лицо в свои ладони и смотрит ему в глаза. Скоро научится делать это совсем бесстрашно, без подрагивания губ. Стив кивает, прислоняется к ней лбом, тяжело глотает вязкую слюну, похожую на кровь до зубной боли, и трётся кончиком носа. Ингрид целует его в лоб, в место, где над бровью заросла алая отметина, помогает снять ему футболку и бросает её прямо на пол, себе под ноги.       Пока Стив принимает ночной душ, что стал таким привычным за это бесконечное, тянущееся безвкусной жвачкой, время, Ингрид спускается в смежную с гостиной кухню. Там, в болезненной полудрёме базы, бормочет телевизор, рассеивая густую темноту слабым голубоватым отсветом. Наташа, подобрав ноги под себя, тихо плачет в подушку. И давно пора бы привыкнуть — терять Барнса уже стало для неё традицией, общей со Стивом на двоих, но с каждым разом адаптироваться к этому крошеву внутри и хмурому мареву над головой становится всё труднее.       — Таша? — удивлённо шепчет Ингрид. Наташа отрывает красные глаза от экрана и смотрит на призрачную Ингрид. Две недели назад, выпутавшись из рук разбитой Пеппер, Романофф оттащила женщину от Стива и влепила холодное «какого черта?». Ингрид бросила болезненный взгляд на Стива и обречённо на выдохе призналась «из-за него». Легче Наташе не стало.       — Старк до сих пор хранит в архивах, — говорит она, рукой с пультом указывая на мелькнувшего на экране Говарда, — а у меня бессонница.       Ингрид ставит чайник, засыпает в заварник успокаивающий сбор и возвращается в гостиную. Телевизор выдаёт ей улыбчивого, совсем молодого Стива, рябью транслирует коротко стриженного Баки. Женщине нравится такой Роджерс. Она уже и забыла, что улыбка у него по-настоящему красивая, мягкая, от неё внутри всё замирает секундно перед тем, как взорваться фейерверком.       — Так вот какими они были, — произносит Ингрид, усаживаясь подле Наташи. Та утирает слёзы, которые чувствовать на щеках давно перестала.       — Живыми, — глухо отзывается она, вжимаясь грудью в подушку. Лучше видеть Джеймса здесь, плоского и нереального, чем мёртвого и холодного на ощупь во сне. Или не видеть вовсе. Они недолго делят молчание на двоих, поглощенные кадрами прошлых жизней своих связующих нитей.       — Как Стив? — спрашивает Наташа, глядя на него, раздающего приказы солдатам.       — Кошмары не прекращаются, — отзывается Ингрид и поднимается. Она достаёт из шкафа две большие чашки и ставит на стол.       — Ты здесь, чтобы вытащить его или вернуть своего друга?       Наташа режет ей взглядом спину, острым прищуром ведёт вдоль позвонка. Она помнит, как потерянный, поломанный Роджерс, похожий на груду покореженного в аварии металла, сжимал в руках телефон судорожно, пока Ингрид не брала трубку. Романофф в глазах его видела стекло, сыпавшееся со звоном к её ногам, когда Стив думал, что Ингрид вместе со всеми растворилась в воздухе.       — Я здесь ради него, Таша, — отвечает Ингрид запоздало, сует ей в озябшие руки кружку с мелиссой на дне. — После Роджерса двигаться дальше невозможно. Чревато смертельными осложнениями.       Стив сидит на кровати с опущенными плечами и чувствует себя как в пустыне. Он механически растирает шею полотенцем, задевает мокрые кончики волос и смотрит в зеркальную гладь окна, за которым ночная пустота широко раскрывает бездонный рот и слёзно просит внутрь. У Стива дрожат руки, а Танос фиолетовым пятном расплывается перед глазами. В ушах навечно застряло обречённо-удивленное «Стив?» и тихий шелест, с которым Баки осыпался на землю. Сэма он вообще в последний раз видел перед битвой, а Тони — год назад, когда они ловили убийцу Хэппи и вместе разгребали бардак, оставленный после себя заботливой Ингрид. Всё тот же год назад Стив нашёл её на кладбище, у могилы её матери. Вычислил её, просчитал, выждал. Тони ещё не знает, что она, после всего сделанного, ищет способы спасти своего бывшего босса наравне со всеми, изредка уходя, чтобы позвонить сыну. Старку, наверное, это не понравится. Но Стив не может напиться, и Ингрид — меньшее из зол.       Роджерс несколько раз моргает, чтобы прийти в себя, когда перед ним мелькает Ингрид. Она ставит кружку на тумбу, садится рядом, забирает из рук полотенце, трёт ему спину и намокшие волосы с невиданной заботой. Женщина вешает полотенце на сушилку, достаёт из шкафа свежую футболку и передаёт Стиву.       — Что снилось? — спрашивает она, усаживаясь рядом.       — Сэм, — хрипит Роджерс, одеваясь. Ингрид приваливается щекой к его плечу, легко трётся кожей о кожу, но треск электричества слышится оглушительный.       — Скажешь, надо двигаться дальше? — спрашивает он, протягивая руку за кружкой. Женщина смотрит в оконное отражение, видит на лице у Стива болезненное искривление.       — Это не про тебя, — возражает она, опуская пальцы в его раскрытую приглашающе ладонь. — Ты привык застывать в одном месте. Тебя ничем не сдвинешь. Я знаю, у тебя есть медальон с Пегги. Так что.       Ингрид жмёт плечами. Стив не чувствует вкуса в первом глотке. Он помнит, что когда-то она просила его просто быть. Просила их обоих просто быть, стоять на кухне, пить кофе без привычной алкогольной добавки и дышать, в унисон не обязательно. В этом тогда Стив увидел смысл. Согласно кивнул и попробовал. Понравилось. Искренне. Честно. Без дураков. Но карусель сломалась, внезапно заело все рычаги, гайки вылетели, спайки расползлись. И Роджерс снова в точке отсчёта, под угрозой остаться в точке невозврата.       — Тогда что ты скажешь? — Стив оборачивается, смотрит на Ингрид, ищет в её глазах ответ на всего лишь один вопрос: как быть дальше?       — Ударь в ответ. Это у тебя хорошо выходит. Вы же Мстители. Мстите.       — Снова погибнут люди.       Для Стива это мантра. Она вязнет на зубах, не прожуёшь и не выплюнешь. Его сердце в груди уже не вмещается. Оно пухнет, как на дрожжах, и нестерпимо ноет, царапаясь о реберную клеть.       — Люди гибнут, потому что они смертны, Стив. Всех не спасти. Идеальных солдат не бывает.       Не идеальный солдат, но хороший человек.       Роджерс опускает глаза, сжимает женские пальцы в своих ладонях. Эрскин знал толк в людях и ничерта не разбирался в войне. Только пальцем в грудь Стиву перед смертью ткнул и был таков. Напомнил, почему он. Попросил не забывать. Роджерс этот тычок чувствует до сих пор. И борется не за страну, а за людей. Не позволяет им собой жертвовать, потому что для такого есть он. Для этого ему был выдан щит, от которого он отказался дважды из-за прошлого. Из-за Баки. Стив чувствует себя тем хилым пареньком в Бруклине, зажатым между мусорными баками, только кулаки вот вдруг опустились.       — Перестань, Стив. Это всё не твоя ответственность. С тебя уже хватит. Вы с Наташей подготовили себе смену. Пусть это будет последний бой.       Роджерс оставляет кружку на тумбе, разворачивается к Ингрид лицом, правую ногу сгибает в колене и кладёт на кровать.       — Ты не можешь драться вечно. Когда всё закончится, мы уйдём.       Стив вспоминает их с Наташей разговор в углу общего зала. Тихий, но отчётливо различимый для его слуха. Чёткое «из-за него» с дрожащих губ Ингрид навсегда отпечатывается в подкорке воспалённым клеймом.       — Ты здесь ради этого? Увести меня от драки?       — В первый рабочий день я нашла у Тони твоё письмо. Ты сказал, что если будешь нужен — придёшь. Как выяснилось, сам ты просить о помощи не умеешь. Проявила инициативу.       Стив упирается взглядом в шрам от пули под ключицей, долго сверлит в Ингрид ещё одну дыру.       — Спасибо, — выдыхает он и тянется к ней, загребая в своё искорёженное пространство, зарываясь носом в её ржавые волосы.       — Я с тобой до конца.       У Стива лопается аорта и кровь горячим ручьём хлещет внутрь тела. У него хребет осыпается, рёбра ломаются с треском, лёгкие выгорают. Все недуги, что до сыворотки были, возвращаются, навалясь скопом. Ингрид только что призналась ему в любви. С ним такое впервые. И дышать становится трудно. Стив сжимает её крепче, всё не отпускает, застывает вот так, как привык застревать бог знает где.       — Идём спать, — зовёт Ингрид, пальцами массируя ему загривок. Роджерс расплетает руки, ждёт, пока женщина погасит ночник и ляжет ему на грудь приятной тяжестью.       Ингрид возвращает их в темноту, лезет под одеяло, вжимается в Стива, устраивая руку у него на животе. Роджерс дышит ей в макушку, обнимает обеими руками.       Ингрид просила море, которому хватит смелости не выплюнуть её на берег. Ингрид его нашла.