Палёные ангелочки

Тихий райончик Сеула, магазин «Бомонд», в котором можно было купить если не всё, то многое. Утро, ближе к девяти. Понедельник. Рабочий день и в общем неделя начиналась более, чем обычно: зевающие продавцы-консультанты как восставшие из мёртвых (в нашем случае: из постелей) зомбаки сновали между заставленных товарами полок от великого безделья, ибо какой идиот припрётся в такую рань в их скромный магазинишко. Ладно, если бы он находился в том же Каннаме, то другое дело. Но спальный, откровенно неживой район, в котором если и встретишь кого, то только спешащим по своим делам прочь отсюда. Птицы — и те облетали это место стороной. Где-то рядом с аквариумом с рыбками задремал самый младший из сотрудников, который, вообще-то, студент-первокурсник, но хвост прижало, и надо зарабатывать на жизнь, поэтому взял академ на какое-то время. Как итог, он теряет свои лучшие годы в этом богом забытом месте, которое оживает по пятницам и выходным, когда народ вдруг вспоминает, что нужно купить предметы первой необходимости для дома, что-то из трудно добываемых иностранных дешёвых продуктов вроде тех же конфет или рамёна с какой-то редкой специей, да по праздникам, когда люди судорожно ищут недорогие безделушки в подарок своим друзьям, коллегам и родственникам. Вот в такие дни никому из сотрудников зевать вообще непростительно. Остальные четыре дня в неделю они помирают от вселенской тоски, бедняги. Одним из таких несчастных созданий, не по воле своей (а кошелька-дистрофика) очутившихся здесь, был Хан Джисон — тощий (того и гляди — сдует) парень с извечным гнездом на голове, маленькими щурящимися глазёнками, щеками размером с гигантские пельмени (отсюда и кликуха «щёки-как-пельмень») и такими мешками под глазами, что поместилась бы половина ассортимента их магазина, а при большом желании и бóльшем недосыпе — вообще весь. Вот он как раз и был самым младшим из всего коллектива, которому хвост прижало и на учёбу никаких сил и времени. И, как самому младшему, ему часто приходилось работать больше остальных в загруженные дни, беспрекословно и тихо, как мышь. У него даже волосы были серыми, как у этого грызуна. Благо, не седые, а выкрашенные. За окном периодически проезжают автомобили, ещё реже — проходят люди. А ещё солнце на чистом голубом небе, яркое и задорное; наверняка очень тепло. Вот как назло: выпадает редкий выходной день у Джисона, а на улице пасмурно, холодно, ещё и ливень как зарядит — хоть носу не высовывай, ей богу. Впрочем, и без того в его жизни был проливной дождь из персональной тучи, следующей за ним по пятам. Прямо как у Фантоцци из одноимённого фильма Лучиано Салче. Замечательная комедия, стоит сказать. Пожалуй, единственный фильм, который когда-либо нравился равнодушному и амёбному Джисону. Часы на стене пробивают ровно девять часов, дверь магазина с характерным звоном колокольчиков открывается, с таким же звуком захлопывается — сотрудники дружно вздрагивают, некоторые даже за сердце хватаются, а один, у которого явно плохо было в школе с биологией, хватается за правый бок, не отражая, что сердце, вообще-то, выше и левее. На пороге появляется самый настоящий индюк — так назвал его Джисон про себя, стоило ему только поднять взгляд на новоприбывшего. Он ему сразу не понравился: рожа надменная, подбородок вздёрнут, походка гордая. Только павлиньего хвоста не хватает для полного образа. Впрочем, его прекрасно заменяла брендовая сумочка, висящая на согнутой в локте руке. Но больше, чем бесящая наружность, Джисона беспокоило то, с какой целью этот накрахмаленный припёрся к ним в захолустье, да ещё и в такой час. Такие обычно дрыхнут до полудня, потом часами торчат в ванной комнате, прихорашиваются, а ближе к вечеру выбираются в клуб или на шоппинг в крупные торговые центры в уже упомянутом Каннаме. Но никак не при полном параде и здесь. Джисон чувствует, как его лицо перекашивает от непривычно долгих и глубоких (насколько они могут быть таковыми) раздумий, когда в обычные дни — всегда — он думает только о том, чё наколдовать на ужин, хотя особо гадать не приходится, ибо в его съёмной комнатушке водится исключительно рамён, тайком таскаемый под шумок по субботам со склада, так что мозговая деятельность у него не насыщенная от слова «совсем». Индюк пытливо изучает лицо каждого из сотрудников, параллельно пробегаясь взглядом по полкам магазина, при этом не сдвигаясь с места, разве что поворачивается вокруг своей оси, как рекламный стенд-втулка, популярные нынче среди арендаторов мест под рекламу, ибо так больше объявлений можно уместить в одном месте, а значит больше загрести в свой карман деньжат. Вот, кто настоящие монополисты, а не ваши председатели, президенты, магнаты-шпинаты и прочие хмыри. Индюк останавливается на какой-то хреновине на самой верхотуре (считай под потолком), которая наверняка уже покрылась пылью, ибо никто её не видит там (или видит, но нахер она кому-то сдалась), задумчиво сверлит её взглядом. Долго так, заинтересованно. А затем резко поворачивает голову и смотрит чётко в глаза Джисону, который едва воздухом не давится с перепугу. – А что это у вас там на верхней полочке? – А голос, на удивление, не индюшачий. А жаль. Джисон проигрывает в какой-то странной садистской совсем уж игре в гляделки, принимает поражение и отводит взгляд. Ищет по сторонам кого-нибудь из старших, но тех и след простыл. То ли сами пересрались, то ли снова всё свалили на младшего — один фиг, падлы, подставили. Джисон обречённо вздыхает. – Не собираешься встать? – Склоняет голову чуть набок, выжидающе сверля своими большими карими (и жутко красивыми, чёрт бы их побрал) глазами парнишку, у которого даже на простые проклятья сил нет, чтобы хотя бы мысленно отомстить сонбэ. Приходится встать. Джисон шаркающим шагом добредает до стеллажа, запрокидывая голову и прикидывая, какой высоты каблуки — хотя, какое там, — ходули ему надо нацепить на ноги, чтобы добраться до той треклятой безделушки. Шестерёнки, нежданно-негаданно зашевелившиеся в мозгу, вызывают зуд, поэтому невольно чешет затылок, взлохмачивая и без того ужасный бардак на голове. – Так и будешь здесь стоять? Джисон крупно вздрагивает, выныривая из своих мыслей. Смотрит себе в ноги, потом снова наверх. Кажется, где-то в кладовке валялась стремянка. Приходится ползти в другой конец зала, где находилась дверь в некую свалку инструментов общего пользования, вроде тех же стремянок. Когда медленно доволакивает ржавую железяку со ступеньками до нужного стеллажа, индюка там не наблюдается. Были б силы и бессмертие (мало ли, чего от этого странного парня ожидать) — сматерился бы. А так, опускает стремянку на пол, прямо на проходе, и идёт искать нерадивого клиента. А ведь такой хороший день… Был. Находит Джисон индюка у стенда с палёными китайскими игрушками-ангелочками. Зачем этому демону светлые нежные существа, Хан понятия не имел и не хотел иметь. Мало ли, что этому — опустим подробности — в голову взбредёт. Индюк со спокойным видом изучает одинаковых на лицо ангелочков, одного вертит в руках, второго, третьего. В итоге ставит всех обратно, тыкает пальцем (длинным, тонким, изящным, красивым, и ноготочек такой идеальный, и…) в глаз одному из их собратьев по несчастью со словами «упакуй мне этого». Джисон уж было тянется за простым бумажным пакетиком с полки рядом, как его останавливают припечатывающим к месту тоном: «В заводскую упаковку». Джисон снова вздыхает. Ну, что, малыш, ползём на склад. Знать бы ещё, где эти самые заводские упаковки и были ли вообще. Возвращается он уже чуть более живым шагом с ангелочком, запакованным в действительно принадлежащую ему коробочку, и, слава богам, индюк всё ещё здесь. Джисон несмело протягивает игрушку ему, но парень её не забирает, брезгливо кривя губы. А что не так-то? – У этой упаковки мятый угол. Принеси другую. У-у-у, сука! Деваться некуда — Джисон снова идёт на склад за другой коробкой. Долго и пристально изучает каждую, пока не находит буквально идеальнейшую из всех, с облегчённым видом запихивает в неё многострадального ангелочка и почти с торжественным видом шагает обратно. Да чтоб тебя, индюк ты, незаконно разгуливающий вне супа! О, как деликатно, а главное, точно. Джисон даже гордость за себя чувствует пару мгновений, пока не вспоминает, что клиент всё ещё (да по-любому) здесь. Надо бы покончить с его биполяром очка и, наконец, выставить за порог магазина. А потом вздохнуть спокойно и лечь дальше дрыхнуть. Джисон довольно энергичной походкой ходит змейкой по рядам полок, пока не видит у того самого первого стеллажа индюка, снова изучающего взглядом хреновину на верхотуре, обомлевает, совершенно не смотрит под ноги, да так и наворачивается на ржавой стремянке, оставленной на проходе. По магазинчику разливается мягкий, тёплый и даже немного звенящий смех. Джисон удивлённо вскидывает брови (какой сегодня щедрый на мимику его лица день), приподнимается на тощих руках, которые еле держат, не успевает поднять голову и снова почти падает лицом вниз — слишком уж мало силёнок в ручонках, чтобы удержаться в таком положении. И упал бы, если бы не довольно крепкие руки, придерживающие его плечи. Тёплые ладони, приятные. Джисон пребывает в крайней степени шока, когда видит перед собой улыбающегося индюка, которого уже и называть так неудобно. – Хэй, ты в порядке? Господи, да он реально биполяр очка. – Под ноги надо смотреть, бельчонок. Бедный маленький Хан Джисон сейчас в обморок упадёт. Слишком много событий за несчастные полчаса. – Давай помогу встать, – парень легко подхватывает на руки Джисона, у которого дыхание спёрло, давление подскочило, пульс на все сто шестьдесят ударов в секунду, не то, что в минуту. Парень относит его в комнату отдыха сотрудников (и откуда он только знает об этом месте?), аккуратно сажает в кресло, заботливо приглаживая растрепавшиеся ещё больше обычного серые волосы, а сам садится напротив на колени, не заботясь о том, что его джинсы запачкаются в пыли. – Ты как, в порядке? Голова не кружится? Джисон не отвечает, с сомнением глядя на продолжающего улыбаться слишком уж естественно бывшего индюка. – Может, скажешь хоть что-нибудь? Иначе я решу, что ты хорошо головой приложился. – Кто ты такой вообще? – Высокий противный голос никогда не нравился его обладателю, но другого не было, поэтому довольствовался, чем было. – Ты. Как себя чувствуешь? – Чётко проговаривая слова, повторился Минхо, кладя ладони на острые коленки Джисона, который снова вздрагивает: он сам всегда был холодным, а тут такие тёплые руки. Ощутимый контраст температур. – Нормально со мной всё… – И хорошо, – встаёт и покидает комнату. Джисон тормозит мгновение, после тоже поднимается и быстро семенит к выходу, где уже ступает за порог этот странный парень. Хан видит в его руках ту же сумочку и ангелочка, у которого знатно помята коробочка после того, как на неё приземлился неуклюжий и невнимательный продавец-консультант. Встаёт, опустив руки вдоль тела, и набирает в грудь побольше воздуха для храбрости. – Хэй!.. – В силу своего слабого голоса пищит, привлекая внимание. Парень с улыбкой поворачивается к нему, в несколько шагов преодолевает между ними расстояние, наклоняется к лицу Джисона и мягко целует в щёку, тут же отстраняясь. – Я ещё вернусь. Спасибо за ангелочка. Деньги я оставил у кассы. И уходит, оставляя загнанного в угол своих же эмоций и мыслей Хан Джисона одного. Через какое-то время Ли Минхо — так он представился при следующей встрече — снова приходит в магазинчик, снова в понедельник, снова ровно в девять часов утра. Джисон, жутко красный, помогает ему набрать каких-то тайских сладостей, а после, когда собирался уже спровадить его, Минхо непробиваемой и несдвигаемой статуей становится прямо перед Джисоном, предлагая выбор: либо Хан идёт с ним на свидание, либо он целует его прямо здесь, на глазах у сотрудников. Сердце бедняги едва не в пятки ухает за компанию с душой и всеми органами. Приходится согласиться на приватную встречу, которая происходит днём позже в уютной кафешке, где Минхо буквально насильно пихает в сопротивляющегося Джисона разные вкусности, аргументируя свои действия тем, что парнишка ужасно худой, болезненно выглядит, и вообще нормально надо питаться. На это Хан ничего не отвечает, лишь покорно жуёт очередную порцию мяса с овощами. Уже позже Минхо рассказывает, кто такой, откуда знает Джисона и что ему от него надо. Встретил он его в начале учебного года на посвящении первокурсников, так как был там одним из почётных гостей, будучи старшекурсником. Если остальные были яркими, улыбчивыми, ухоженными внешне, то один мальчишка совсем убитый ходил, а при первой возможности убегал из зала, но его возвращала зав кафедрой, так что бедняге приходилось участвовать во всех идиотских, стоит признать, но принятых обрядах посвящения. Минхо заинтересовался этим парнишкой, в то время как другие смотрели на красивых миленьких девчонок и всё такое прочее. Минхо же считал красивым и милым Хан Джисона — так звали первокурсника, которого мысленно он сравнивал с тростинкой, которую легко сломать. Поэтому и относился к нему, как к чему-то хрупкому и дорогому. Целый месяц он наблюдал за парнишкой издалека, никак не решался подойти. А потом он исчез. Никто не сообщал, куда именно, но окольными путями и связями среди преподавателей Минхо выяснил, что он ушёл в академ, работает в таком-то магазинчике. В тот же день он срывается с пар под очень уважительным предлогом, выдернутым откуда-то из памяти, когда он прикрывал однокурсника перед очень строгим преподом, который не допускает пропусков, в указанное место. Впервые он не знает, как себя вести, стоя перед входной дверью. Почему он принял на себя такую роль, он не знал. Главное то, что сейчас Джисон доверчиво жмётся к его боку, тихо сопя. У него здоровый цвет лица, щёки пухлее, чем были, и спокойное ровное сердцебиение, которое Минхо так любит слушать. Прошло некоторое время, Минхо без пререканий забрал Джисона из того магазина, в котором запросто можно было загубить жизнь, заставил восстановиться в университете. Хан оказался ужасно упёртым бараном, когда дело дошло до его переезда к Минхо, поэтому на этот раз Ли пошёл на уступки, давая возможность пожить в университетской общаге. Просто часто «крал» Джисона на выходные к себе. Минхо смотрит на родное умиротворённое лицо и улыбается. Кто бы мог подумать, что всё так обернётся. В комнате темно, и лишь бледный отблеск луны освещает стоящего на подоконнике маленького ангелочка — того самого, которого однажды немного покалечили. Минхо думает, что если бы не этот ангел — его, нет, их личный ангел-хранитель, — то не было бы того, что есть сейчас. А сейчас Минхо невероятно счастлив. Хан Джисон, как бы старательно не отнекивался, тоже.