White Camellia.

Он уже давно выехал из общежития. Долго собирал вещи в тот почему-то пасмурно-хмурый день, убирал с полок расставленные статуэтки и медленно, одну за другой снимал фотографии со стен. А потом снова клеил. Фотокарточки с дураками ЫнХэ, со строящими рожицы Генри и Чжоу, со всеми ими, со всеми пятнадцатью повзрослевшими, возмужавшими джуниорами, которых он помнил еще неопытными мальчишками-трейни, которые прошли с ним весь этот тяжкий тернистый путь, которых он так сильно любит и … которых он оставляет в такой уже родной, хранящей тайны и секреты, впитавшей в себя соленые слезы и звонкий смех общаге. Задержавшись взглядом на одном из фото, он проводит почему-то дрожащими пальцами по фигурке улыбающегося Вукки. Малыш Вукки. Уже ведь такой взрослый, но все еще малыш. Как он без него? Как будет засыпать? У кого найдет поддержку? К кому под одеяло заберется холодной ночью и об кого погреет свои ледяные руки? Чонун долго на нее смотрел, будто бы видел в первый раз, он поджимал губы, он хмурился, он улыбался… он… мысленно прощался с его Вукки, вспоминая тот солнечный, как и улыбка вечного макнэ, день три года назад, когда и был сделан снимок. Так мало времени осталось… но он все же решил уехать, ведь так, наверное, лучше… наверное… Все правильно. И опять же – наверное. И сколько бы он ни отгонял эти непрошенные слезы, они все равно застилают глаза, не позволяя ему забрать щетку из ванной. Даже они его останавливают, они слепят и заставляют хотя бы еще на пару мгновений остаться, побыть в месте, ставшем вторым домом, в месте, где его всегда ждали и ждут. Но Чонун утирает горячие капли рукавом свитера, а в унисон скрежету молнии его огромного чемодана трещит и сердце. Почему? И это «почему?» тихо задает прижавшийся к двери Рёук. Немного бледный, с красными, отражающими всю его боль и щекочущую надежду глазами и обвисшими под ними темнеющими мешками. Рёук снова плакал, хоть Йесон и просил его улыбаться. - Так надо. Но кому? Кому надо? И зачем? Они могли бы уехать вместе, разделить на двоих последние дни, часы, мгновенья, но… Надо? Правильно? Лучше? - Что ты несешь вообще, Ким Чонун! Что?! – сжатые кулаки начинают лупить по плечам, по груди, и Вукки плачет уже не тайно, закрывшись в ванной и отвинтив все краны, чтобы никто не слышал. Он плачет навзрыд, выпуская за раз все скопившиеся в нем эмоции, что давили и рвали его на части изнутри все это время. Плачет и обнимает Чонуна, утыкается шмыгающим носом в плечо, вдыхает полюбившийся и за много лет так и неизменившийся запах его туалетной воды вперемешку с собственным запахом его кожи, сжимает свитер в кулаках и жмется настолько близко, насколько это вообще возможно. - Чонун… И это «Чонун», это имя, эти воспоминания о носящем его человеке сжимают его сердце, заставляют его до боли сокращаться, принося за собой немыслимую и не выплакиваемую боль. Это «Чонун» болезненным криком разрывает тишину по ночам, это «Чонун» вырывается при каждом новом всхлипе и это хриплое, дрожащим голосом сказанное «Чонун» сам брюнет слышит в трубке несколько раз на дню. Он слышит только имя… прерывистое дыхание, тщательно скрываемые всхлипы… И он сам закрывает ладонью рот, лишь бы не выдать собственных слез и не уколоть Рёука еще больнее. - Чонун? - Все хорошо, малыш, сегодня увидимся. И это «увидимся», как лучик восходящего солнца после темной и пугающей ночи, как весенняя оттепель после лютых морозов… это именно его «увидимся» и за одно лишь слово Рёук готов отдать все богатства мира, лишь бы снова почувствовать тепло родных объятий, запутаться пальцами в смольных и жестких от тонны вылитого на них лака волосах, вдохнуть пьянящий похлеще любого алкоголя аромат и оглохнуть от частой дробью забившихся сердец. - Люблю… И это его «люблю» - это… Слово, не обозначающее даже сотую часть того чувства, что он испытывал на самом деле. Это его «люблю», это сотню раз сказанное «люблю» при каждом поцелуе, при каждом касании, при слиянии двух стонов в унисон, оно… бесценно? Согревает лучше пледа. Успокаивает лучше валерьянки. И Йесон готов повторить его еще сотню сотен раз, чтобы Вукки, его Вукки, больше никогда-никогда не плакал. А тот все равно плачет. Держится из последних сил, жмурится, не выпуская выдающих его слез на волю, кусает губы, но все равно плачет от осознания неизбежности, от осознания безысходности и приближения злосчастного, неожиданно подкравшегося исподтишка дня. 5 мая. Замалеванный черным маркером день в календаре. Как и следующий, как и следующий за ним… Рёук предпочел бы забыться, заснуть на все два долгих года и проснуться в день возвращения Чонуна, но… это чертово Но! Он ведь даже не с ним. Не рядом. Не может почувствовать его тепла, не может увидеть его улыбки… ничего не может. И ведь вроде бы прощались вчера, все вместе… шумно, весело, сквозь рёв… А сейчас Рёук подавлял в себе жгучее желание сорваться и вернуться автостопом, пешком, ползком, но вернуться в Сеул, еще раз обнять, привязать к себе крепкими веревками, приклеить клеем, да господи, чем угодно! И не отпускать. Никогда. И никуда. Чонун еще не ушел, но Рёук уже скучает. Каждой клеточкой. И каждую секунду. И это его «Алло» на утро самого ужасного понедельника, 6 мая, это «алло» - оно разливает по организму щемящую, лазурную и теплую нежность. - Жди, - шепчет в трубку Рёук. - Чего, малыш? Я уже ухожу, скоро приедет машина. - Просто жди. Всего пару минут… - Рёук… - хочет что-то сказать старший, но прерывается, - В дверь звонят, не клади трубку… И младший, улыбаясь сквозь слезы, руками и ногами обнимает плюшевого жирафа, обрызганного духами Чонуна, и слышит, как гулким эхом на том конце трубки отзываются шаги, голоса… - Рёук? - Белая камелия на языке цветов обозначает ожидание, - предугадывая вопрос Чонуна, объясняет Рёук, сжимая в руке такой же белый, нежный, как и он сам, как его чувства, цветок с желтоватыми тычинками, который только что лично в руки брюнету передал курьер, - А я обязательно тебя дождусь…