Излом

С губ срывается вскрик, когда между лопаток льется расплавленный воск, оставляя тонкие дорожки, которые теряются где-то между ягодиц. Невесомыми движениями руки проходятся вдоль ребер и ложатся на затылок, успокаивая, утешая. И эта непрошенная нежность хуже всего, именно она выбивает злые слезы — хорошо, что ты их не видишь. Знаю, поймешь позже, когда увидишь мокрые пятна на шейном платке, которым завязал мне глаза, но сейчас — нет. Дезориентированный темнотой, дергаюсь в своих путах, чувствуя, как смыкаются твои зубы на моем загривке. Лучше бы ты меня прикончил, чем заставлял проходить через это снова и снова. Я хочу, чтобы это скорее закончилось. Я хочу, чтобы это продолжалось вечно.

***

— Флагон сказал, что сегодня вы вновь сорвали ему тренировку, — в голосе твоем арктика, бесишь до мурашек, но перешибали и не таких. Ты не видел убийц из Подземного города. — Ты даже не мой командир, Туррет не в состоянии сам решить проблему? — Я привел вас в разведотряд. И ты — моя ответственность. — И что ты сделаешь? Назначишь нам внеочередной наряд на кухне? — Я вижу, ты не хочешь по-хорошему. Перспектива тюрьмы вас больше не пугает? — А не пойти ли тебе к черту? Я все больше думаю о том, что приятнее гнить за решеткой, чем тратить время на ублюдков вроде тебя. — Их повесят. Последняя фраза доходит до меня не сразу. — Это бред. — Нет, — протягиваешь мне бумаги за подписью короля, буквы скачут перед глазами, но отчетливо вижу в них наши имена, мне — тюрьма, Фарлану и Изабель — смерть. Встаешь из-за стола, подходишь вплотную и, грубо схватив за подбородок, тянешь к себе: — На что ты готов ради друзей? Мысли путаются, мелко подрагивают руки. Вырываюсь, отскакиваю к столу, с ужасом понимая, что еще никто не будил во мне такой страх, это что-то иррациональное, животное. Гляжу исподлобья: — Что тебе нужно? Медленно подходишь, глядишь прямо в глаза — там только холод и ледяная пустыня, запускаешь руку в волосы и тянешь вниз, тихо и отчетливо, чеканя каждое слово: — Дисциплина. Покорность. Послушание. Инстинктивно дергаюсь, пытаясь освободиться, но внутри словно лопается воздушный шар, и какой-то первобытный ужас растекается по венам, словно знаю — не подчинюсь тебе, и случится что-то страшное. Бьюсь коленями о пол — больно, но почему-то все равно. Выпускаешь, отходишь на пару шагов, смотришь сверху вниз и оглаживаешь свой пах, чуть сжимая. “Черт подери, да у тебя встал!” — понимаю я. Не знаю, что со мной происходит: одна часть меня рычит затравленным зверем, хочет вскочить, броситься и убить тебя к чертовой матери, а потом бежать-бежать-бежать куда глаза глядят, подальше от всего этого, подальше от тебя, но другая… словно просыпается от долгого сна, неясная, смутная, ловит от этого какое-то изощренное удовольствие, нашептывает, что так правильно, так хорошо: проигрывать сильнейшему — не слабость. Расстегиваешь ширинку, освобождая свой член. Как загипнотизированный смотрю, как ты лениво подрачиваешь его, размазывая по головке смазку. Неосознанно облизываю губы и шумно сглатываю. Вскидываю глаза и понимаю, что все это время ты наблюдал за мной. Удушливая волна стыда накрывает меня, чувствую, как горят лицо и уши — я и не знал, что умею так краснеть. Подходишь вплотную, широко расставив ноги, нависаешь надо мной: — Тебе нужно особое приглашение? Хочется бросить что-нибудь ядовитое, злое, а еще убежать, спрятаться, сжаться в комочек, а еще провести языком вдоль твердого ствола, самым кончиком, вторя узорам напряженных вен, чтоб в конце слизнуть крупную каплю, матово поблескивающую на самой головке. Открываю рот, чтоб послать тебя к черту, но замираю на вдохе, когда твой член ныряет в него, а рука неумолимо давит на затылок. Движения твои медленные, уверенные, словно даешь мне время свыкнуться и осознать: непокорная дворняга из трущоб, на коленях, с солдатским хером во рту. Дергаюсь от этой мысли, случайно царапаю зубами и ты резко отстраняешься, отвешивая унизительную оплеуху, от которой звенит в ушах. — Осторожнее! — отходишь на пару шагов, облокачиваешься на стол, смотришь сверху вниз и приказываешь, — Теперь дорабатывай сам. Шумит в ушах, тело словно налилось свинцом и каждое движение дается мне с трудом, неловко подползаю к тебе — странно: в голове нет даже мысли встать и преодолеть эти пару метров, стоя на ногах. Осторожно обхватываю головку, втягиваю, провожу языком вдоль уздечки, отчаянно припоминая все выкрутасы, которые творили уличные девки Подземного города. Заглатываю почти до основания и понимаю, что сейчас я либо задохнусь, либо меня вырвет, но тихий стон где-то над головой добавляет уверенности — отстраняюсь на пару секунд, чтобы перевести дух, и снова и снова начинаю насаживаться глоткой на твой член, до спазмов, до тошноты. Я и не знал, что способен на такое, но отчаянно хочу выбить из тебя еще хоть один звук, поэтому стараюсь изо всех сил. Резко хватаешь за волосы, тянешь назад, и член с пошлым хлюпаньем выскальзывает изо рта: — Посмотри на меня. Возвышаешься надо мной, как гора, как титан, которыми нас пугали с самого детства. Я у твоих ног — маленький и жалкий. Вглядываюсь в твое лицо: как раздуваются крылья носа, губы сжаты в тонкую нить, брови сошлись к переносице, а взгляд такой холодный и жесткий, лишь рука двигается в бешеном темпе, надрачивая член… но в последний момент, прежде чем ты зальешь меня спермой, мне кажется, что я вижу, как этот лед плавится, и за ним взметается синий пожар. Облизываю губы. Теперь я знаю, какой вкус у поражения — солоновато-горький. Твой вкус, Эрвин.

***

— Эй, остановись, ты же его прибьешь! — Флагон оттаскивает меня от партнера по спаррингу. Как мне унять эту злобу? Хочется сбежать на край света, подальше от разведотряда, от дурацких тренировок, подальше от тебя. — Братишка! — кричит мне вслед Изабель, но не останавливаюсь, иду, не разбирая дороги, а внутри все клокочет и рвется. Чувствую, как кто-то грубо хватает меня за плечо, резко разворачиваюсь и утыкаюсь в твою грудь. Знаю, что должен поднять глаза, но… мне страшно. Отчего-то только в твоем присутствии я теряюсь, и набитая за годы в подземных трущобах броня дает трещины и осыпается мелкими осколками. — Я вижу, что урок не усвоен, — в голосе звякает сталь, когда берешь мою руку, разглядывая сбитые костяшки, — После отбоя в моем кабинете. Ожидание вечера томительное, жуткое. Не хочу оставаться с тобой один на один. Прокручиваю в голове сценарии: опять заставишь меня отсосать тебе? В груди адовое пожарище, горячечная злоба выжигает мне душу: ненавижу тебя, и себя ненавижу. Прикончить тебя сегодня же, и будь что будет? Сбежать, прихватив Фарлана и Изабель? Мысли путаются, в голове — бардак. Впервые в жизни я не знаю, что мне делать. Несмазанными петлями скрипит старая дверь, в кабинете полумрак, сидишь сгорбившись над бумагами, освещаемый лишь жалким огарком свечи, и кажешься таким уставшим и… уязвимым. Но это лишь иллюзия, потому что, когда поднимаешь глаза, на меня вновь смотрит сильный и жестокий зверь. — Раздевайся. Не спрашиваю, зачем. Не хочу знать, что ты еще придумал. Медленно снимаю камзол, вешаю его на спинку стула, туда же складываю брюки, рубашку и, оставшись в одном исподнем, вопросительно смотрю на тебя. — Полностью. Резко выдыхаю и стягиваю с себя последнее, оставаясь совершенно обнаженным. — Прибери на столе, — откидываешься на спинку стула, внимательно разглядывая меня. Чувствую, как начинаю мелко дрожать — тут холодно, или мне просто страшно? Непослушными руками собираю бумаги, осторожно, чтобы не смазать свежие чернила, перекладываю их на подоконник, придавив сверху тяжелым пресс-папье. — На стол, лицом вниз. Осторожно ложусь грудью на отполированную поверхность, дерево приятно холодит кожу, и по телу опять пробегает дрожь. Поднимаю голову, пытаясь поймать твой взгляд, — ты так близко, что меня буквально накрывает твоим запахом: дорожной пыли, конюшни, дубленой кожи и мятного чая, который пил несколько минут назад. Отодвигаешься, ищешь что-то в нижнем ящике стола, скосив глаза вижу, что в руках у тебя моток толстой пеньки. Быстрыми умелыми движениями накидываешь петли на запястья, щиколотки, растягивая меня по четырем углам стола: острое ребро больно впивается чуть выше паха, чувствую себя, как бабочка, которую пришпилили на булавку, — ноги широко расставлены, и я весь открытый, беззащитный, и весь твой. Присаживаешься на край стола, нежно проводишь рукой по взмокшей от пота спине, и эти невесомые движения дарят новую волну ощущений, которые накрывают меня, как цунами. Ребра ходят ходуном, в ушах шумит кровь, и я в отчаяние подаюсь назад, пытаясь уйти от твоих прикосновений, потому что они будят во мне что-то ужасное, горько-сладкое, топкое, что стреляет в пах острым наслаждением, и я чувствую, как мой член дергается и упирается в гладкое дерево. Наклоняешься ко мне и почти нежно прихватываешь за подбородок: — Ты понимаешь, что заслужил это? Судорожно сглатываю и против воли киваю. — Ты должен научиться дисциплине, — покручиваешь в руках однохвостку, которой обычно гоняешь необъезженных лошадей, — Считать не нужно. Наказание закончится, когда я решу, что урок усвоен. Тебе ясно? Слышу за спиной свист плети, вжимаюсь в стол и вздрагиваю прежде, чем она касается кожи. Бьешь вполсилы, давая мне привыкнуть к ощущениям, удары становятся все сильнее и жестче, заставляя меня ерзать и тереться членом о гладкий бок стола. Пот заливает глаза, держусь из последних сил, чтобы не заорать, когда плеть в очередной раз жалит спину. Но ты не услышишь от меня ни звука — это последнее, на что способна моя истерзанная гордость. В конце концов меня накрывает какое-то странное состояние, в котором становится просто все равно, я чувствую только то, что больше не принадлежу себе, и темная, гладкая пустота накрывает сознание. Слышу за спиной щелчок: этот звук я не спутаю ни с чем — мой складной нож, тот самый, что ты остановил в дюйме от своего горла. Неужели хранишь как трофей? Чувствую, как ледяной металл ползет от колена вверх, по внутренней стороне бедра, царапая кожу. Что ты задумал? Адреналин бьет в голову, и я беспомощно дергаюсь, в кровь сдирая запястья, когда лезвие замирает у самых яиц. Пытаюсь вывернуться, чтобы увидеть, что происходит. Резко проводишь ножом вдоль бедра, и режешь петли на щиколотках, выбивая из меня судорожный всхлип. Добираешься до запястий, и мне хочется, чтобы вместе с грубой пенькой ты перерезал мне вены и кровь хлынула, переливаясь через край стола, тогда ты увидишь, как из нее восстает твое отражение, потому что ты — как отрава, где-то под кожей, в каждом ударе сердца. Слышу шаги за спиной, но нет сил даже подняться. Дразнит запах лаванды и степных трав, чувствую, как твои руки порхающими движениями втирают мазь в истерзанную плоть. Как это возможно? Ты, который только что причинял боль, разрушал, убивал, подчинял, и вдруг… такая нежность и забота. Рука твоя скользит от лопаток до нетронутой поясницы, кружит вдоль бедер, и невольно подаюсь навстречу, подставляясь под умелые пальцы. Проводишь ими вдоль ложбинки между ягодиц, и судорожно глотаю собственный стон, вжимаясь в ребро стола. Больно, сладко, до одури. Теряю себя окончательно, когда твой палец ныряет в меня и тянет осторожно, ласково, как первый любовник. Не отдаю себе отчета в том, что происходит, жадно толкаюсь в пустоту и подаюсь назад, насаживаясь на твои пальцы. Жарко, горячо, неистово: не могу сдержать стон, и единственное, чего хочется сейчас, это ощутить тебя в себе, по-настоящему, глубоко и сильно, потому что кончить так, без твоего члена в истерзанной заднице, кажется невозможным. Слегка приподнимаюсь на локтях, оборачиваюсь и умоляюще смотрю на тебя. Но ты и без меня знаешь, что мне нужно: тяжелая рука ложится на затылок, придавливая меня к столу, и я чувствую, как ты пристраиваешься сзади. Головка пробивает сфинктер. Черт, это больнее, чем я думал, инстинктивно пытаюсь вырваться. Боль там. Боль тут. Сумасшествие. Меня накрывает истерикой, потому что это больше, чем могу вынести, веревок нет, я свободен, но полностью в твоей власти: царапаю гладь стола, вновь хочу убежать, но ты обхватываешь руками поперек груди, прижимаешь меня к себе, и чувствую жар твоей кожи. Мне хочется умереть у тебя на руках, продлить это мгновение, сделать его бесконечным. Мне хочется убраться на край света и никогда тебя не знать. Но когда твоя ладонь ласкает яички, а потом властно и жестко ложится на член, вторя грубым толчкам, мне окончательно сносит крышу. Сам отчаянно подаюсь назад, насаживаясь так глубоко, насколько это возможно. Бьюсь в агонии, пытаясь отвоевать у тебя крохи наслаждения. Я уже не понимаю, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. Безумие, чистое безумие. Тело выкручивает судорогой, неотвратимой и такой желанной, что я проваливаюсь в пустоту, безвременье, где есть только ты и твой голос: — Завтра, в то же время, после отбоя.

***

Ты разрушаешь все, чем я могу защититься. Тебе наплевать на мой гнев, ты просто равнодушно связываешь мои запястья над головой и удерживаешь мои ноги в той позе, в какой тебе хочется. Сарказм — ты мне не уступаешь, и на каждую ядовитую фразу находишь ответ, а когда тебе надоедает меня слушать, просто затыкаешь мне рот: кляпом или своим хером, разница невелика. Ты игнорируешь мою холодность до тех пор, пока я окончательно не сдаюсь и жар не просачивается в мой голос, и я не начинаю задыхаться, умоляя о разрядке. С тобой я состою из одних уязвимых мест. Каждый день по кусочкам собираю свою защиту, чтобы ночью ты опять разрушил ее. Власть твоего голоса, умелых и сильных рук оказалась сильнее стыда, сильнее гордости. С тобой я познал все грани боли и наслаждения, которое она умеет дарить. Каждый раз ты топишь меня в таких глубинах унижения, что мне кажется, я не выплыву — задохнусь, а потом становишься таким обманчиво-нежным, заботливым и щедрым, что мне хочется лизать твои руки преданным псом. Но это только иллюзия, твоя доброта — подлый трюк, чтобы поднять меня на вершины блаженства и сбросить с них на острые скалы боли. Опять. Я ненавижу тебя, Эрвин, но еще больше я ненавижу себя: за то, что каждый день обещаю себе, что это в последний раз, что я больше не появлюсь на пороге твоего кабинета, не останусь с тобой один на один, за то, что каждый раз возвращаюсь. Мне кажется, остальные догадываются о том, что происходит: я устал отвечать на вопросы “все ли в порядке?” и “нравится ли нам в разведке?”, ребята освоились, я — нет. Я присмирел и больше не нарушаю правил, но ты все равно наказываешь меня. Каждый вечер. Просто потому что можешь, потому что в твоей власти это делать. Ты это яд, Эрвин, растекаешься по венам, отравляешь сны, врываясь в них влажными воспоминаниями, когда остервенело дрочу ночью, закусив подушку, потому что ты опять был чем-то недоволен и так и не дал мне спустить. Я еще помню зачем я здесь. Я по-прежнему хочу тебя убить.

***

Первая вылазка за стену, первый бой и первый титан словно возвращают меня к жизни: почувствовать, как вскипает в крови адреналин, встретиться с реальной опасностью, принять честный бой, настоящий, а не тот, в котором ты все равно проиграешь. Туман — благословение, так легче будет подкрасться к вам. Я убью тебя, Эрвин Смит, чтобы не было в мире никого, кто знает о моем позоре: о синяках, что оставляет грубая пенька, об отпечатках зубов вокруг правой ключицы, о моей истерзанной заднице. Гоню лошадь что есть мочи, пытаясь отыскать твой фланг во влажной мгле, но все катится к черту, когда вижу гигантские силуэты во мраке и кровавые полосы, что тянутся по поляне. Лошадь запинается на чем-то, скользит в грязи и выпадаю из седла. Внимание привлекает малиновый отблеск в траве, гляжу и не могу поверить — Изабель, вернее, то, что от нее осталось. Огромный демонический титан выходит из тумана, выплевывая изувеченное тело Фарлана, и оглушающая ярость бьет мне в голову, а дальше я не помню ничего… — Леви? — твой голос возвращает меня в реальность, пробивая сотней ледяных мурашек. Вокруг побоище: десятки трупов и тлеющие тела титанов, сидишь верхом — спокойный и невозмутимый, смотришь сверху вниз этим своим холодным и жестким взглядом. Единственное, на что меня хватает, это броситься вперед, сбить тебя с лошади, и когда я уже готов снести тебе голову, ты успеваешь перехватить лезвие голой рукой. Ненавижу тебя! Ненавижу за все свои унижения, за боль, за смерть друзей. Единственное, чего хочу — прикончить тебя и чтобы кто-нибудь прибил меня следом, потому что только так я смогу от тебя избавиться. Отбрасываешь в сторону бумаги на Лобова, обличаешь меня перед остатками отряда, говоришь о титанах, но смысл ускользает от меня… Смотрю на тебя и не узнаю, от былой холодности не осталось и следа, знаю, что не боишься смерти, это что-то другое... В глазах синих — фанатичный огонь, в голосе — почти отчаяние, и внезапно осознаю, что есть вещи куда важнее, чем ты, я, моя ненависть, важнее жизни Фарлана и Изабель. Я потерян, раздавлен и разбит — у меня ничего не осталось. Ноги подкашиваются и падаю на колени. Не убью, просто не смогу, ты нужен этому миру. Внезапно понимаю — ты действительно можешь в нем что-то изменить. — Мы продолжим экспедицию. Леви, я на тебя рассчитываю, — произносишь ты, и, прежде чем оседлать лошадь, тихо добавляешь, так, чтобы услышать мог только я, — Вечером, после отбоя. Последняя фраза шарахает по оголенным нервам. Сегодня? После всего этого? Но с ужасом осознаю, что это именно то, что мне сейчас нужно. Я больше не хочу ничего решать. Моя стая мертва и мой единственный удел — следовать за тем, кто сильнее, за тем, кто знает, куда идет. Спокойствие и смирение разливается в груди. Да, так правильно, так хорошо. Я больше не боюсь тебя, и не боюсь боли, и не страшусь наслаждения. Я приму все, что ты мне дашь. Пробираюсь в ночи в твою каморку — работаешь, как и всегда. Отрываешься от бумаг и не приказываешь, просишь: — Подойти ко мне. Нет больше ни угроз, ни страха, ни цепей, ни плетей, тебе ни к чему вязать мое тело, потому что ты уже опутал душу. И потому подхожу и сам опускаюсь перед тобой на колени, кладу голову тебе на бедро, выпрашивая ласку. Перебираешь мои волосы, а руки нежно поглаживают переносицу, линию бровей, губы… ловлю ртом твой палец, едва прикусываю и начинаю кружить языком, слышу над головой тихий стон. Отстраняешь меня и опускаешься рядом на пол, сгребая в охапку своими огромными ручищами. Прячусь у тебя на груди — так спокойно, так хорошо, впервые в жизни я не чувствую сомнений, ощущаю себя на своем месте. — Прости меня, Леви, — тихо шепчешь ты, прижимая к себе еще крепче. Прошлое становится неясным туманом, а будущее не имеет значения, если ты будешь рядом. Ты сломал меня, но сделал сильнее. Ты отнял у меня все, но взамен подарил мне целый мир. И этот мир ты, Эрвин.