Рабочий момент в красном неоне

За окном мигает перегорающая вывеска. Никто не включил в номере свет, и вместо жёлтой лампы под потолком — такие же жёлтые фонари за окном и отсвет красно-рыжего неона на полу. Улица почти пуста, изредка доносится рык проносящегося чоппера, растворяясь в тишине. Вывеска тоже издаёт звук — потрескивает сверчком. Фредди этого не слышит, просто знает, что это так. Он вообще много чего знает. Почему Серебряный Сёрфер попал на Землю и как Ковбой-камикадзе укротил Адского Иноходца, как разобрать и собрать винтовку, кто был первым президентом США и почему нельзя засовывать пальцы в розетку. И ещё он знает, что именно скажет ему Белый, если он ещё несколько секунд посмотрит в окно, не обернётся, не кашлянет. — Всё в порядке? — спросит он, и чёрт, он будет первым человеком за долгое время, который действительно будет иметь это в виду. Фредди в ответ на это вздрогнет, разыгрывая задумчивость, и торопливо кивнёт. — Да, всё окей. — Он обернётся и улыбнётся по-мужски обнадёживающе. — Просто задумался. Всё отлично, правда. — Задумался? — На этом моменте Белый точно подойдёт ближе и обнимет его за поясницу. Не обнимет даже — возьмёт, придвинет к себе, как тумбочку или вешалку. Если Белый считает что-то своим правом, то не спрашивает на это разрешения. — И о чём же? А он усмехнётся, положит ладони на плечи, пряча кончики пальцев под рукавами белой футболки, и склонит голову набок: — О Серебряном Сёрфере. Очень, знаешь ли, увлекательно... — Всё хорошо? Чёрт возьми, Белый действительно это спрашивает. Не совсем в тех формулировках, но это не имеет значения. Фредди вздрагивает — действительно вздрагивает, по-настоящему, — и сглатывает. — Да, всё окей, — выдавливает он из себя. — Просто... задумался немного. Всё хорошо. Теперь надо обернуться. Улыбнуться, склонить голову набок, может, поманить к себе, если Оранжевому пристанет быть блядью, — что угодно, лишь бы оставаться в рамках роли и не стопорить процесс. Чем быстрее они закончат, тем раньше Белый разоткровенничается: Фредди уверен, что его пробивает на потрепаться, а не только на покурить. А чем раньше Белый разоткровенничается, тем больше он успеет узнать. Большая часть из этого Холдуэю, конечно, до пизды; его волнует только Джо. Тем более что про Белого он и так знает слишком много, Фредди видел справки. Ему столько и не нужно. Его вообще не волнует, как именно Фредди достанет ему что-нибудь про Кэбота. Иногда ему кажется, что если бы можно было пустить его по кругу в окружной тюрьме и Кэбот пришёл бы в участок сам, Холдуэй бы под дулом пистолета загнал его в камеру. Он ему сам признался. Не совсем так, но... — Мы тебя прикроем по возможности, Ньюэндайк, — сказал он в тот день, когда вручил ему «сортирную историю», — но ты сам должен понимать, что на каникулы отправляешься. Работа под прикрытием — это охуенный риск. У тебя будет одна цель, всего одна, и ты должен к ней идти, любыми средствами, какие сможешь себе позволить. Придётся жрать дерьмо — будешь жрать дерьмо, пойдёте долбить крэк с мексиканскими шлюхами — ты идёшь с ними и долбишь, и слушаешь, о чём они говорят. Если где-то можно что-то вызнать, ты идёшь туда и вызнаёшь. Даже если папаша Кэбот захочет отпялить тебя в своём кабинете, ты поедешь к нему и сделаешь всё так, как он захочет. А потом вернёшься и отчитаешься. Это твоя работа, Ньюэндайк. Утешай себя тем, что лучше начнёшь — быстрее закончишь. Фредди не хочется «поскорее заканчивать». Ему не хочется даже начинать. Теперь надо обернуться. Быть хорошим парнем для второго после сына человека Кэбота. Он не оборачивается. — Что ты там высматриваешь? — Голос Белого раздаётся у него за спиной. Фредди чувствует его ладони у себя на пояснице, чувствует, как бритая щека касается его волос. Белый чуть выше, самую малость, но намного сильнее и крепче. И физически, и морально. — Ничего особо. Задумался, говорю же. Пустые улицы успокаивают, — отвечает Фредди и, затаив дыхание, тихо жмётся к широкой груди на спиной, вжимается в живот, ерошит волосы о скулу. Коленки подрагивают, по позвоночнику бежит теплая вибрирующая дрожь, руки неуловимо слабеют, ложась на крепкие предплечья, обнимающие его бока. Если бы Холдуэй узнал, он бы порадовался. Ну вот, Ньюэндайк, сказал бы он, одной проблемой меньше, не придётся себя превозмогать, если этот Диммик тебя потащит в койку. А потом бы добавил: это твоя работа. И от этих слов бы резко затошнило. — А ты волнуешься? — Белый тихо усмехается легко целует его за ухом. Губы у него сухие, тёплые, Фредди знает, что они горчат, по крайней мере, горчили днём, в машине, сразу после выкуренной сигареты. — Это хроническое, — говорит он и коротко выдыхает, прикусывая губу: Белый спускается поцелуями на шею, ведёт след вдоль пульсирующей под кожей жилки. Фредди не помнит, вена там или артерия, как она называется и что будет, если её рассечь. А когда-то знал. — Когда постоянно на нервах, забываешь, как вообще расслабляться. — Травка? — Не берёт. — Фредди мотает головой и усмехается, пробегая кончиками пальцев от запястья к локтю, ероша мягкие волоски. — Столько нервов угрохал, пока толкал, что теперь сразу воспоминаниями накрывает. Как у солдат во Вьетнаме. Белый смеётся, щекочет дыханием шею и, мягко высвободив руку, оттягивает в сторону ворот широкой футболки, прижимается губами к плечу над ключицей. Жарко. Влажно. Голодно. Фредди почти знает, что он теперь скажет, — и почти не кусает губы. — Расслабься. Ты настолько напряжён, что у тебя плечи деревянные. — Белый разворачивает его к себе лицом. Притягивает к себе за поясницу. Берётся за подол его футболки и, задрав её до груди, одними губами шепчет: — Сними. Фредди слушается, стягивает футболку одним рывком. Ладони Белого касаются его кожи — сухие, горячие, немного шершавые. Он не торопится. Притрагивается изучающе, бережно, как будто хочет рассмотреть, но темнота вынуждает жить на ощупь. Ведёт кончики пальцев вдоль ключиц — от его невесомых касаний Фредди вздрагивает и тает, — по груди. Раскрытой ладонью, голодно, категорично — по проступающим рёбрам, за спину, на поясницу, на лопатки. Фредди некуда деть руки, он прячет их на животе под футболкой, медленно обнимает, сплетает пальцы за спиной, сминая кожу у хребта, и украдкой кусает губу изнутри. Он на работе. И Белый ему нравится. Ничто не должно помешать. Даже это. Белый чувствует это, когда его целует. Оно на вкус — совершенно омерзительное, как подгнившее тело в прозекторской. Его губы каменеют. — Так дело не пойдёт, — говорит он и отстраняется. — Я не знаю, что с тобой такое, но я не идиот, чтобы считать, что всё нормально. Фредди машинально наклоняется и поднимает с пола футболку, зябко прижимает её к груди. Белый шумно выдыхает и отходит от окна. — Слушай, если ты считаешь, что не можешь передумать, то не проблема. Правда. Врать не буду, огорчусь. Когда ты ещё раз сумеешь вырваться от неё — хер знает. Но если тебе что-то совсем не так, то не ломай себя. Ты здесь не на работе. Ты не обязан делать что-то, чего не хочешь, малыш. — У него спокойный, ровный голос, в который хочется завернуться вместо любой футболки, и этим голосом он говорит вещи, от которых тянет засмеяться — зло, горько, нехорошо. А потом точно так же — впервые за почти десять лет заплакать. Фредди не делает ни того, ни другого. — Можно я тебе кое о чём расскажу? — спрашивает он и даже не удивляется бесцветности своего голоса. — Это не против правил. Обещаю. — Рассказывай. Даже если бы и против. В темноте его белая футболка кажется сине-серой. Фредди сглатывает тяжелый комок в горле и медленно, с трудом разжимает пальцы. Помятый Серебряный Сёрфер падает к его ногам. — Обними меня. Мне так будет проще. Холдуэй сказал бы, что старый извращенец готов на всё, лишь бы его выдрать. Даже быть галантным, обходительным, даже обнимать так, как теперь, бережно и чутко, едва касаясь сухими жесткими пальцами светлого персикового пушка на коже. Даже слушать. — Я не всегда был... ну, таким. — Фредди снова некуда деть руки, он не прячет их снова под одежду — обнимает так, держится, как за мачту в шторм. — Высоко никогда не метил, в школе проебал всё, что мог, с колледжем не задалось, сам понимаешь, но я думал... Ну ладно, думал, проживу на минималку, буду в Макдональдсе бургеры переворачивать, официантом бегать, мало ли что. Думал, что жизнь прекрасна. А потом... — Колени плохо подрагивают, в горле встаёт комок. — А потом были они. Я возвращался домой, было не то чтобы поздно, но... так себе. Я срезал. По телеку кино должно было начаться, а я хотел успеть. И свернул не туда. А там... Каждый раз, вспоминая об этом, он смеется, понимая, что совсем забыл, что это был за фильм. И хорошо. Иначе он не смог бы больше его смотреть. — Их было четверо. Двое — только из тюрьмы, я это услышал от них. Я не собирался с ними спорить, решил, давайте по-хорошему. Денег у меня с собой и так почти не было, ключи от дома — они им нахер не нужны. Они сами так и сказали. У этих двоих, из тюрьмы, были складные ножи. Я услышал щелчки и отвлёкся, и третий сумел ударить сзади. Я помню, как они потащили меня по асфальту, я себе все коленки ободрал... — Он смеётся: коротко, отрывисто, всхлипывающе. — Рядом была мусорная куча. Несколько старых мешков. Они швырнули меня туда, я пытался вырваться, но блядь, их было четверо, ты понимаешь, я просто не мог, никак не мог... — Тише. — Голос Белого касается его волос, его ладонь притрагивается к плечу. — Ты ни в чём не виноват. Говори... — Когда я начал слишком дёргаться, один из тех, кто меня не держал, подошёл ко мне спереди и ударил ногой по лицу. А потом взял за волосы и вдавил лицом в пакет, так, что он порвался. Там было мясо. Гнилое мясо, всё в белых опарышах, там пахло трупом, сладко так, противно, до рези в глазах. Оно уже местами начало раскисать и размазалось мне по лицу... Меня вырвало. Прямо туда. А потом я почувствовал, как кто-то из них срывает с меня джинсы. Это был четвёртый. Я вырывался, но он саданул мне коленом по яйцам, я пытался кричать, но сам себя не слышал... Только когда он вошёл. Тут да... Я сперва подумал, что он решил выебать меня сразу ножом. Чтобы кровь пошла. Чтобы не сплёвывать... У меня был полный рот тухлой говядины, по лицу у меня ползали личинки, и я орал, как никто. Мне казалось, что я умру. Захлебнусь собственной блевотой, сдохну от боли, от отвращения... Я хотел сдохнуть. Но меня никто не убивал. Только драли. Пальцы, сжимающие его плечо, похожи на камень. Жесткие, неподвижные, омертвелые. Что-то внутри тихо лопается перетянутой стрункой. Фредди всхлипывает и, утыкаясь лбом ему в плечо, зло смеётся. — Я лежал там, в гнилье, в крови, в чьей-то сперме и хотел смерти. А потом решил, что больше никому не позволю так с собой поступить. Никогда. Что в мире есть слабые и сильные — и я буду сильным. И тогда он, едва восстановившись, пошёл к следователю, который занимался его делом, и сказал, что хочет работать в полиции. — И тогда я решил научиться стрелять. Бить первым. Стать неприкосновенным. Чтобы больше никто и никогда не посмел ко мне прикоснуться. Белому наверняка хочется выпить. Или пойти сблевнуть, постоять хотя бы над раковиной, умыться холодной водой, а уже потом — выпить. Фредди его понимает. Фредди его жаль: для него это всё — пройденный этап, остались лишь последствия. — Прости. Зря я тебе рассказал. — Он поднимает голову и, привстав на цыпочки, целует теплую щёку. Белый вдруг выдыхает, стискивает его в объятиях, прижимает к груди и воет. Глухо, зло, болезненно. Как будто кто-то задумал срезать с него кожу полосочками. Фредди вздрагивает, тихо отстраняется и осторожно берёт в ладони его лицо. — Всё хорошо. Всё окей. — И, потянувшись навстречу, осторожно целует его губы. Влажные. Теплые. Как будто солёные. Он явно не курил, прежде чем увезти его сюда, но так даже лучше. У него есть свой вкус — пока непонятный, но очень явный. Белый отмирает внезапно и сразу, подхватывает его под мышками и уносит от окна. В него можно вцепиться, как в последнюю опору, он выдержит. Руки — вокруг шеи, ноги — вокруг поясницы. Не отпускать его до последнего, пока он сам не выскользнет из объятий, опускаясь в изножье холодной мотельной постели. — Я всё ещё могу отвезти тебя домой. Фредди потягивается на мятом одеяле и качает головой. — Не надо. Успеешь ещё. Я хотел тебе рассказать, ты теперь знаешь. Я не должен был, наверное... — Такое нельзя носить в себе вечно, малыш. — Его ладони ложатся на обтянутые джинсой подогнутые колени, медленно гладят внешнюю сторону бёдер. — Если бы ты мне не рассказал, я бы себе не простил. Фредди знает это молчание. В нём всё. И слова сочувствия, и раскаяние в том, что его там не было, и вопрос, для которого, по мнению Белого, нужно быть совершенным мудаком. Это Фредди знает тоже, он у него на лице, в морщинах написан. Он коротко усмехается, ловит взгляд и медленно ведёт ладонью по груди, от ямки между ключицами к животу. Расстёгивает пуговицу на джинсах. Дёргает молнию. — Помоги мне расслабиться, — выдыхает он и, сняв ладонь с колена, кладёт её себе на пах. — Я тебе верю. Я хочу, чтобы это был ты. Белый не торопится. Как будто знает, что в его распоряжении всё время мира. Медленно, издевательски медленно спускается поцелуями от плеча к ямке под грудиной, прикусывает выступающее ребро, трётся щекой о поджимающийся живот. Кожа горит под его губами, и перехватывает дыхание. Когда он берётся за джинсы и его пальцы ненароком касаются кожи над ремнём, перед глазами темнеет. Он бы пошёл за этими руками на край света — он тянется за ними сейчас. Приподнимая бёдра, помогая себя раздеть. Разводя колени в стороны. Сжимая пальцы в ладони почти до хруста, когда горячие мокрые губы обволакивают его член. В голове шумит, перед глазами туманится тёмный потолок в отсветах уличных ламп и красного неона. И на мгновение шевелится, просыпается тёмный ужас, и в воздухе снова пахнет гнилью. Он хватает ртом воздух и вцепляется в руку Белого крепче, сжимает кулак, впиваясь ногтями в ладонь. — Ш-ш-ш. — Белый покачивает головой и дыханием касается его бедра, целует идущую мурашками кожу. — Всё хорошо. Это я... Хочешь, придумай мне имя, чтобы я не был просто никем. — Не-а, — отзывается Фредди. — Придумай ты сам. Белый ненадолго умолкает. — Зови меня Ларри, — говорит он наконец и прижимается губами к сгибу бедра, проводит языком по пульсирующей синей вене снизу вверх и обратно. Выцеловывает мелкие родинки. Высвобождает ладонь и подсовывает руки под бёдра, приподнимая их над кроватью, мягко разводя большими пальцами ягодицы. Касаясь языком — мокро, горячо, чувс-с-с-сука-а-а... Наверное, он стонет. Вжимает его за затылок в собственную раскрытую задницу, упираясь ступнями в лопатки, и скулит. Когда Белый осторожно проникает в него одним пальцем и, сжав губы у самой головки, обводит её языком, Фредди даже не задумывается, что нельзя кончать человеку в рот, не предупредив. Теперь он стонет точно. ...Сквозь ресницы он едва видит фонари за окном. Белый отошёл в ванную — наверняка выпустить пар: он так и не позволил к себе притронуться. А перед этим зачем-то накрыл его тонким мотельным одеялом, как будто здесь можно было озябнуть. Это то ли глупо, то ли благородно с его стороны. Может быть, всё сразу. Завтра он скажет Холдуэю, что Диммик напился, выболтал ему своё имя и плакался о какой-то неизвестной девке. Хуя с два он будет ему отчитываться.