Двадцать рейхсмарок

      Рейх сидел в кабинете коммуниста, молча разглядывая интерьер. Эта комната настолько часто изучалась им, что он сможет изобразить ее на холсте. С закрытыми глазами. И не упустив ни единой детали, Рейх уверен в этом. Легкую тишину приятно дополняло потрескивание дров в камине, шелест бумаг и редкое ерзание нациста. Дитриху было немного некомфортно. Он всегда так себя чувствовал, когда сидел без дела. Уже в сотый раз переводил взгляд на Союза, рассматривая его сосредоточенное лицо, пальто, накинутое лишь на плечи, и.. Рейх увидел маленький блокнот с блестящей обложкой и таким же карандашом. В голову пришла идея зарисовать СССР, пока тот был занят бумажками. Абсолютно бесшумно взяв блокнот и ненужный карандаш, он сел обратно на кожаный диван. Набрасывать силуэт мужчины было проще простого. Он практически не двигался. Таких моделей Рейх любил, хоть и знаком лишь с одним русским, подходящим под его стандарты. Но больше ему и не надо. Союз сидел чуть сгорбившись, широко распахнув ноги. Удивительно, этот мужчина умудрялся показывать и напряжение, и расслабленность одновременно. Рейх в очередной раз невольно восхитился тонкостью его рук и особенно запястий. Нацист видел портрет его отца, имевшего такие же бледные и тонкие руки, но на этом их сходство заканчивалось. Когда он прорисовывал ладони и пальцы, то отметил про себя их величину. Сразу пронеслась вереница недавних событий. Как Совет клал эту горячую и сухую ладонь на его, холодную и маленькую. Поначалу было даже неприятно из-за такого контраста температур, но затем быстро привык. Или как трепал по голове, словно дворовую псину. Он на секунду оторвался от блокнота. Ему показалось, будто русский снова тронул его за руку и запустил пальцы в волосы. Никогда бы не подумал, что обычное воспоминание способно так выбить его из колеи. Настолько живым и настоящим оно предстало. Теперь держать карандаш было труднее, места прикосновений начали жечь. Закончив набрасывать фигуру Союза, он принялся детально прорисовывать лицо. Немец считал лицо русского простым и очень даже приятным. В нем не было отталкивающего притворства, как у некоторых его знакомых. И это притягивало. Может, коммунист был плох, а может даже скуп в выражении эмоций, мыслей и чувств — это не шло ему в минус. Рейх видел в этом изюминку, неповторимую черту характера мужчины. Эту же изюминку он видел и в рассеченной брови, и в вечно красных щеках, светлых, длинных ресницах. Обычный чёрный карандаш навряд ли покажет в полной мере красоту мужчины, но немец действительно старался. Даже с дрожащей рукой, помнящей горячие прикосновения. Отвлекшись от блокнота, нацист посмотрел на СССР. Он перешел к рисованию губ и ему бы хотелось точнее передать их форму. И.. Черт.. Союз специально облизал губы, зная, чем занимается его гость. Рейх рванно выдохнул, но коммунист сохранял невозмутимое выражение лица. Дитрих даже подумал, что мужчина оглох, хотя оно было и к лучшему: слишком смущающе и громко это было. Рейх наблюдал дальше, не шевелясь. Ему хотелось сделать вид, что он ничего не видел, что он такой непоколебимый и его не берут дешёвые уловки. Но рисовать теперь почему-то не хотелось. Он наблюдал, чувствовал себя неким охотником, который может спугнуть редкое животное. Через несколько секунд коммунист начал покусывать нижнюю губу и Дитрих солгал бы, если бы сказал, что не захотел в этот момент поцеловать его. Русский крутил им как мог, смотря внаглую искоса. И он продолжал наблюдать, пытаясь привести мысли в порядок. Щеки опалило жаром, немец будто наблюдал что-то интимное. Но отвести взгляда попросту не мог. Теперь его главной целью стало поцеловать русского. Поцеловать эти чертовы губы, самим мять их и кусать. Целовать так, чтоб аж кровь и слюни стекали по подбородку, пачкая эти скучные бумаги. Да, он сделает это. Но чтобы было приятно, конечно же. Русский в нетерпении продолжал издевательства. Он ждал действий со стороны художника. В глазах Союза, Рейх предстал именно тем типом людей, которые простых вещей не добиваются протоптанной дорожкой, что немного сбивало его с толку. Ему было интересно, как Дитрих в этот раз поведёт себя. Какой хитросплетенный план сейчас он вынашивает? Союз в последний раз вызывающе прикусил губу и в то же мгновение до немца дошёл просто гениальнейший и одновременно глупый план из всех им придуманных. Совок с этого даже поимеет прибыль и некую моральную компенсацию. Он сунул руку в карман, ощупывая смятую купюру. Неважно, сколько там. Рейх знал, русский любил деньги. Значит, он примет это небольшое подношение. Нацист громко плюхнулся в кресло напротив СССР и последний быстро перевёл взгляд на документы, скрывая, что следил. — Эй, Союз, спорим, что я тебя поцелую, не касаясь губ? — он подождал, пока коммунист отвлечется от бумаг и посмотрит на него, ожидая, пока тот продолжит, — На двадцать рейхсмарок. — Ты же знаешь, что это невозможно. Это что-то новенькое. — Хочешь проверить? Коммунист молчал. Просто выдерживал паузу. Немец начал потихоньку раздражаться: он чувствовал себя преданным. Так бессовестно дразнили, а сейчас глаза коммуниста буквально кричали "Нет". Но, затем, вздохнув, Союз закрыл глаза, что Рейх уже радостно расценил как "Валяй". Он потянулся через стол, аккуратно взял лицо русского в ладони и, мстя, выдержал некоторое время для интриги. Только когда мужчина начал хмуриться, он, усмехаясь, мягко и медленно коснулся его губ своими. Он старался не углублять, имитируя несвойственный ему невинный поцелуй. Посасывал и мял. Он специально дразнил его, показывая себя в непривычном свете. Это выводило коммуниста из себя, и он напротив углублял его, делал более развращенным, выкручивал чувства на максимум. Ощущения стали тягучими и горячими. Неожиданно для Союза, он решил дать себе волю в этот момент, прикусив чертовы уста, соблазняющие его некоторое время назад. Рейх почувствовал какое-то душевное успокоение, будто выполнил свою главную цель в жизни. Неземное облегчение от осознания того, что ты сделал это. Отомстил за недавний театр одного актера. Он провёл языком по кровящей губе. Союз на вкус был как.. Как конфета. Слаще и вкуснее любой конфеты в мире. Разве такое бывает или у немца от перевозбуждения крышу снесло? Но продолжить свои издевательства ему не дали, со стороны мужчины послышалось недовольное мычание. Рейх лизнул рану напоследок и отдалился. Губы жгло и покалывало, но в целом, он был доволен. СССР ухмылялся, проводя пальцем по припухшим и слегка кровящим устам. — Ты проспорил. — Знаю, сладкий. Совет не понял, чем заслужил последнее обращение. Нацист протянул смятую купюру, а затем откинулся в кресле, пряча смущенное и довольное лицо под фуражкой. "У губ твоих конфетный, конфетный вкус" — эта фраза крутилась у него в голове и теперь он тихо ее напевал, намекая русскому.