Лекарство от тоски

Однажды, упав в глубокую яму, Цзян Чэн протыкает ногу острым железным прутом. Пронзает насквозь, и шрам остаётся на всю жизнь. В тот день было больно. Действительно больно. Цзян Чэн отчетливо помнит обеспокоенные и побледневшие лица родителей и шицзе, когда слуги доставили его в Пристань Лотоса. А ещё — что он много плакал. Матушка тогда сказала: «А-Чэн, прекрати плакать. Подумаешь, поранил ногу. В будущем ты можешь столкнуться с болью куда более сильной, чем эта. Не плачь по пустякам. Разве так подобает себя вести будущему главе ордена?» Каждый раз, когда Цзян Чэн испытывает настоящую боль, он вспоминает этот момент из детства. Боли сильнее огня, охватившего его ногу едва ли не до колена, просто не существует. Так он искренне думает. Правда, до недавнего времени. Всё меняется в одночасье. Рушится. Крошится. Ломается. Стирается пыль. Вэй Ин заявляется в Пристань Лотоса и делает то, что Цзян Чэн отказывается принимать — приглашает на свадьбу. Ключевой момент — на свою. Его глаза горят ярче любых звёзд, а улыбка такая искренняя и лучезарная, что Цзян Чэн ловит себя на мысли, что таким он видел Вэй Ина разве что… в прошлой жизни. Когда тот совсем мальчишкой мог часами напролёт бегать и проказничать, а потом стоять на коленях в Храме Предков, в качестве наказания за свои же проказы. Вэй Ин всегда был и остаётся тем, кто приносит в скучную и размеренную жизнь Цзян Чэна сплошные неприятности. Загвоздка в другом: что бы Вэй Ин не задумывал – Цзян Чэн поддерживал; куда бы он не направлялся – Цзян Чэн шёл следом. Эти воспоминания как спасение для утопающего — он цепляется за них до последнего, но всё равно не может отделаться от ощущения, что что-то тянет его ко дну. И в груди моментально холодеет. По правде сказать, он не сразу находит, что ответить. Ему требуется пара секунд. Всего пара секунд, чтобы сжать дрожащими пальцами холодную рукоять меча, потому что голова откровенно идёт кругом, и медленно втянуть воздух в судорожно стиснутые лёгкие. Цзян Чэн готов поклясться, он чувствует, как сердце покрывается коркой льда, а затем разбивается вдребезги — просто не выдерживает. Хочется сказать какую-нибудь колкость. Как тогда в храме предков. Уколоть. Зацепить. Сделать так же больно, как сделали ему, но вместо этого молчит, потому что Вэй Ин выглядит счастливым. Его лицо выражает полный восторг, это похоже на фейерверк, который разорвало в закрытой бочке. А Цзян Чэн смотрит на него и ни черта не соображает. Он не удивлён, не шокирован. Он принимает приглашение и просто смотрит, лишь изредка открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. И снова: всё рушится, крошится, ломается. Не мы выбираем, кого нам любить. Здесь всё достаточно просто: либо тебе везёт и твои чувства взаимны, либо – нет. Цзян Чэну не везёт по жизни. Он всегда терял дорогих людей, не успевая к этому подготовиться. С чего он вдруг решил, что сейчас будет как-то иначе? Впервые он осознает свои чувства к Вэй Ину, едва ему исполняется пятнадцать. Окончательно принимает их примерно в двадцать два. Он понятия не имеет, что делать с этими чувствами. Хочется выдрать их с корнем, выжечь, вытравить, потому что они душат. Проникают под кожу, отравляя его изнутри. И когда кажется, что хуже уже не будет, что предел, достигнут, что больнее, чем сейчас попросту невозможно — судьба упорно доказывает обратное. Матушка оказалась права: порой случаются вещи, от которых становится гораздо больнее, чем от пронзенной прутом ноги. И сейчас, сидя у холодного источника, где не слышно ни праздных разговоров, ни всеобщей радости по случаю завтрашней свадьбы, Цзян Чэн в абсолютном одиночестве похлёбывает из кувшина «улыбку императора» и улыбается. Ему становится смешно. Многие говорят, что глава ордена Цзян человек холодный. Эгоистичный. Не умеющий ни любить, ни чувствовать. Что ж, в этот самый момент, Цзян Чэн, пожалуй, готов отдать многое лишь бы ничего не чувствовать. Но алкоголь не помогает. Кто говорил, что это гадкое пойло способно излечить душевные раны? Пусть откусит себе язык и выкинет его собакам, потому что легче не становится, а рана в груди, кажется, с каждым глотком становится всё больше. Цзян Чэн достаёт Чэньцин. Он ведь так и не осмелился вернуть её Вэй Ину. А теперь… А теперь, кажется, в этом и вовсе нет необходимости. Цзян Чэн всегда думал, что их с Вэй Ином судьбы сплетены прочной невидимой нитью. Что они родственные души. Две стороны одной монеты. Противоположности, которые, несмотря на огромные различия, всегда тянутся к друг другу. Он был уверен, они способны противостоять всему миру. Идти плечом к плечу, невзирая ни на что. Они всё и всегда делали вместе. У них была одна семья на двоих. Одна мечта. Они вместе теряли и испытывали боль, вот только чувства… — Чёрт с ними со всеми. Чёрт с этим Вэй Ином. Чёрт с Лань Чжанем. Пусть будут счастливы, — раздраженно произносит он и делает короткий вдох. Затем — длинный выдох. Дышать почти удаётся. Как и привести мысли к порядку. Цзян Чэн залпом допивает остатки вина, и валится на свежую траву. Смотрит на переплетенные между собой ветви деревьев. Думает: а буду ли я счастлив когда-нибудь? Он так сильно увязает в собственных мыслях, что не слышит ни шума водопада, ни лесных шорохов, ни посторонних шагов. Приходит в себя, когда совсем рядом слышится: — Простите, глава ордена Цзян. Не знал, что здесь кто-то есть. Не буду вас тревожить, — с улыбкой говорит Лань Сичэнь и сразу же разворачивается, намереваясь оставить его одного. Цзян Чэн внезапно произносит: — Вам необязательно уходить. Останьтесь. И Лань Сичэнь остаётся. Держится чуть поодаль, устремив свой взгляд куда-то в сторону. Сколько времени они проводят вот так — погрузившись в собственные мысли, Цзян Чэн не знает. Лань Сичэнь не навязывает своего общества, не лезет с разговорами, не пытается преступить черту. В любой другой ситуации Цзян Чэн непременно бы оценил подобный поступок, но именно сейчас ему жизненно необходимо не чувствовать себя одиноким. Поэтому спрашивает: — Вы часто приходите сюда? Лань Сичэнь с той же учтивой улыбкой на губах отвечает: — Да. Здесь очень красиво. Иногда мне кажется, что и дышать здесь легче. Цзян Чэн не отвечает. На это и ответить собственно нечего. И чтобы хоть как-то избавиться от тягостного молчания, он тянется ко второму кувшину с вином. Предлагает: — Глава ордена Лань, не хотите составить мне компанию? По лицу видно, Лань Сичэнь меньше всего ожидал подобного вопроса. — Спасибо за приглашение, но, возможно, в другой раз? Завтра очень важный день, не хотелось бы… — Ну конечно, — перебивает Цзян Чэн. – На короткое мгновение я почти забыл, что завтра важный день. Последние слова он произносит с дрожью в голосе и толикой презрения. Он уверен — это не укрылось от внимания Лань Сичэня, хоть виду тот и не подаёт. Больше они не говорят. Цзян Чэн допивает остатки вина и молча поднимается, чтобы удалиться, но голова идёт кругом. Он опирается о первое попавшееся дерево, ступает неспешно шаг за шагом и на короткое мгновение теряет опору под ногами. Не замечает крутой склон, но не падает. В какой именно момент Лань Сичэнь оказывается рядом, Цзян Чэн не знает. Он ощущает, лишь как его руки придерживают за талию, а сбивчивое дыхание опаляет кожу у основания шеи. — Цзян Ваньинь, ты… — быстро исправляется: — Вы в порядке? Его голос то ли взбудораженный, то ли возбужденный, то ли обеспокоенный. Сложно разобрать. — В порядке? – на выдохе повторяет Цзян Чэн. – А разве похоже, что я в порядке? — говорит, но голос дрожит. И опять: контролировать это не получается. — Почему он? Это ведь нечестно. Я встретил его раньше, я полюбил его первым. Тогда… Почему? Этот вопрос не даёт покоя. Цзян Чэн резко дергает Лань Сичэня за ворот одежды, приближая к себе. Перед глазами плывёт: то ли от подступивших чёртовых слёз, то ли от вина. Он делает несколько рваных вдохов и выдохов, пытаясь вернуть себе самообладание, но это не работает. Он сдаётся. И тихо договаривает: — Почему он не выбрал меня?

***

Сердце на короткое мгновение пропускает удар. Второй, затем третий. Ещё и ещё. Беспощадно колотит о рёбра, пытаясь проделать дыру в груди. Но это не больно. Лань Хуань хочет отстраниться, но Цзян Ваньинь, кажется, лишь сильнее хватается за его одежды. Цепляется так, что костяшки пальцев заметно белеют. Он постоянно повторяет: «Почему?» «Почему он?» «Чем я хуже?» Лань Сичэнь не знает, что ответить. Честно признаться, он всегда догадывался о чувствах Цзян Чэна к молодому господину Вэю. Его это не удивляет. Не шокирует. Не злит. Возможно, обескураживает. Мысли немного путаются, а в следующую секунду Лань Сичэнь, кажется, совершает самую безумную вещь в своей жизни: приподнимает пальцами подбородок Цзян Чэна и осторожно стирает с лица застывшие слёзы. Спрашивает с любопытством: — Что в нём такого, чего нет во всех остальных? Ему действительно интересно. Он даже сам удивляется, насколько вопрос звучит серьёзно. А Цзян Ваньинь отвечает: — Он не такой, как все. Он особенный. Особенный значит? Лань Сичэнь прячет усмешку и наклоняет голову, чувствуя, как в следующее мгновение Цзян Чэн внезапно ослабляет хватку и утыкается ему в плечо. Повторяет: — Особенный. Лань Хуань чувствует как моментально горячеет лицо и учащается сердцебиение. И снова: это не больно. Странно другое: он ловит себя на мысли, что совсем не хочет размыкать объятия. — Цзян Ваньинь, слышите меня? Можете идти сами? — тот что-то невнятно мычит в ответ. Тогда Лань Сичэнь осторожно перехватывает Цзян Чэна за руки, сажает того на спину. Они проходят четверть пути, когда Цзян Чэн внезапно произносит: — Лань Хуань… — Хм? — Ваш запах… такой… приятный. Не могу надышаться. Лань Сичэнь на мгновение останавливается. И, кажется, забывает, как надо дышать.

***

Пожалуй, этот день войдёт в историю. День, когда все четыре тысячи правил ордена Гусу Лань официально отменены. Даже старик Лань Цижэнь заметно расслабляется, пригубив пару глотков вина. Солнце давно скрылось за горизонтом, но ни один адепт ордена не покидает пышного празднества. Как раз наоборот: лестница, ведущая к храму предков, увешана сотнями фонарей; кто-то пьёт вино, вспоминая прошлое, кто-то заливисто смеётся, рассказывая казусные истории, а кто-то выражает своё почтение молодожёнам, желая им вечного здравия и безграничного счастья. Цзян Чэн стоит в стороне. Он излучает ауру человека, к которому лучше не приближаться. За весь вечер к нему никто не подходит, никто не пытается завязать с ним беседу или выпить по рюмочке другой. И Цзян Чэн злится и сам не понимает почему. Дело не в Вэй Ине, не в свадьбе и даже не в том, что большую часть свадьбы он проводит в одиночестве — тогда в чём? — Дядя, что с вами? Вы выглядите мрачнее тучи. Может мне принести вам немного вина, чтобы вы расслабились? Цзян Чэн фыркает. — Я не… — но вдруг замолкает. Приближает своё лицо к Цзинь Лину, на щеках которого выступает легкий румянец. — Ты что — пил? Но кажется вопрос не требует ответа. — Ах ты, маленький паршивец! Помереть захотел? Разве я разрешал тебе пить алкоголь? — Не разрешали, но и запретов не выказывали, — уверенно отвечает Цзинь Лин, гордо вздёрнув подбородок. — К тому же сегодня праздник. Все пьют, почему и я не могу? — Где ты только смелости набрался, так со мной разговаривать? А если все вздумают спрыгнуть с горы, то и ты прыгнешь вслед за ними? — Может спрыгну, а может и нет. И вообще, не вам мне, дядя, говорить о вреде алкоголя. Сами же вчера наклюкались так, что сам глава ордена Лань принёс вас на своей спине! Бах!.. Цзян Чэна словно бьют под дых. Он теряет всякую опору под ногами. Переспрашивает неуверенно: — Что ты только что сказал? — А вы что — совсем ничего не помните? Совсем ничего, — мысленно повторяет он. Он помнит ровно до того момента, как Лань Сичэнь приходит к источнику, а дальше — белый холст. Пустота. Цзян Чэн с силой сжимает руки в кулаки. «Идиот! Что же ты натворил вчера?» — Я должен объясниться… — Вы ничего мне не должны, — раздаётся совсем близко, и Цзян Чэн оборачивается. Молчит. Нужные слова, словно по закону подлости теряются, застревают в горле. А Лань Сичэнь продолжает: — Надеюсь, Вам хорошо спалось? Признаться, я очень о вас волновался. Вы вчера выглядели… — он делает паузу, словно пытается подобрать правильное слово, а затем добавляет: — подавленным. Цзян Чэн моментально разжимает руки. Расслабляется. Улыбка, глаза, голос Лан Сичэня действуют на него не хуже любого успокоительного. — Благодарю вас. — Вам не за что меня благодарить. — Мне есть, за что благодарить. Более того, есть даже то, за что я обязан принести вам свои извинения. Вчера я вёл себя неподобающе. Лань Сичэнь с лёгкой улыбкой на губах всё же отводит взгляд в сторону: — Цзян Ванинь, вам действительно не за что просить у меня прощения. Я прекрасно понимаю, что у вас были на то причины. То, что мы заклинатели не отменяет того, что как ни крути, мы все были и остаёмся обычными людьми. Цзян Чэн не отвечает. — Была ещё одна причина, почему я искал вас сегодня. Вчера я вернулся к источнику и нашёл это, — Лань Сичэнь протягивает ему Чэнь Цин. — Насколько мне известно, это флейта принадлежит молодому господину Вэю. Я подумал, что вы захотите вернуть её ему. Цзян Чэн на мгновение теряется. Принимает флейту и пытается выдавить из себя хоть слово. — Благ… — Если действительно хотите меня отблагодарить, то может, составите мне компанию? Прогуляетесь со мной? — а затем добавляет: — Хотя если у вас есть другие дела, то… — Нет, — резко отвечает Цзян Чэн. – Я… я с удовольствием составлю вам компанию. И спрятав Чэньцин за пояс, делает шаг вперёд.

***

Однажды, упав в глубокую яму, Цзян Чэн протыкает ногу острым железным прутом. Спустя года, он понимает: любые раны затягиваются.