Перфоманс

      Саша сидел в одиночестве на деревянных ступенях пустого, темного сейчас закулисья и задумчиво покусывал костяшки пальцев, бездумно уставившись в одну точку перед собой. Труппа разошлась около часа назад, и театр, казалось погрузился в сон. Тих и мрачен, таинственен, одинок… уставший и замученный, но живой. Сейчас Саше казалось, что они с театром, по меньшей мере, родственные души, прекрасно понимающие чувства друг друга.       Очередная репетиция окончилась чуть ли не провалом и, если бы Олег Евгеньевич не был так добр, он бы в вежливой форме попросил Петрова покинуть его театр, и был бы чертовски прав! Но он почему-то этого не сделал. «Поработай еще, Александр» — посоветовал он, скрываясь в лабиринте коридоров, оставляя молодого актера гадать, что значила эта фраза.       Как он оказался на этих ступенях, он не помнил — да и имело ли это значение? Он рассеянно бродил по темному залу, касаясь подушечками пальцев мягкой обивки кресел, скользя ладонью по шершавым стенам, бережно разглаживая складки на шторах, восходя по ступеням и пересчитывая пюпитры в оркестровой яме. Его голова не была забита тяжелыми мыслями касательно роли или собственного будущего, хотя, безусловно, это было важно. Но сейчас Саше больше всего хотелось просто насладиться театром, почувствовать его. Эти стены, ставшие за годы работы такими родными, этот непередаваемый и ни с чем не сравнимый запах, эта уютная тишина, верно хранящая секреты сотен людей… Наверняка, в какой-то момент его просто переполнили эмоции.       Парень вскинул голову и в очередной раз осмотрелся. Он помнил, как впервые попал сюда — в святая святых Ермоловского театра, за кулисы. Как был поражен той жизненной энергией, что наполняла это место. Он видел снующих туда-сюда актеров — кто-то уже снял свой костюм, кто-то еще не до конца стер грим, кто-то никуда не спешил и еще воображал себя героем пьесы, кто-то громко переговаривался, кто-то замечал его и бросал заинтересованные взгляды… Но все эти люди были, как это говорится, одной большой семьей, и Саша мог это почувствовать.       — Олег Евгеньевич! — вырвала парня из задумчивости женщина, которая сопровождала его сюда. — Олег Евгеньевич, я вам новенького привела, вот, вы же помните? У вас назначено…       — Конечно, Томочка, конечно я помню, — Саша сначала услышал мягкий, добрый голос, а уже потом увидел его обладателя. Меньшиков Олег Евгеньевич повернулся и, коротко улыбнувшись, протянул руку для приветствия. — Прошу, Александр Андреевич, следуйте за мной — прогуляемся по театру, поговорим.       Саша улыбнулся, вспоминая, как растерялся тогда, как нерешительно сжал теплые пальцы художественного руководителя и как весь, от макушки и до пят, покрылся мурашками, когда Меньшиков мягко подтолкнул его вперед, коснувшись раскрытой ладонью в области лопаток. Хрустальные глаза засияли, когда он вспомнил, с какой жадностью ловил каждое слово худрука — да, что греха таить, за годы работы рука об руку это не изменилось. Олег Евгеньевич вызывал в юноше такой трепет, такое восхищение, что бедное сердечко замирало на несколько бесконечно-томительных мгновений каждый раз при взгляде на Сашино персональное божество. Да, что тут говорить, даже мысль об этом совершенно невозможном человеке отзывалась в груди теплом и нежностью.       Саша нежно улыбается и качает головой, поражаясь самому себе. Влюбиться в своего художественного руководителя! В мужчину! В человека, что ему в отцы годится! Да, к тому же, счастливо женат! Только с ним могло такое случиться… Но Саша не жалел об этом ни секунды, пусть мятежное сердечко и разлеталось вдребезги каждый раз, когда он понимал, что Олег Евгеньевич никогда не взглянет на него по-особенному. Он благодарил мироздание за то, что они знакомы, что он имеет возможность ласкать взглядами его профиль, теряться в обертонах его голоса, плавиться в тепле его глаз, и даже имеет право на короткие прикосновения. Нужно ли еще что-то для того, чтобы быть счастливым? Саше хватает и этого.       Разве что…       В голове рождается совершенно безумная на первый взгляд мысль, и парень вскакивает на ноги. Отказаться от нее невозможно, да Саша и не желает — напротив, он подгоняет себя, взбегая на сцену. Темнота нисколько не мешает — напротив, она придает Петрову сил, обещая сберечь его спонтанную репетицию в секрете.       Саша двигается по сцене, почти не обращаясь к глазам за помощью. Его голос гулко звучит в пустом зале, отражаясь от каждой поверхности. Его тело пластично, а эмоции, чисты, как утренняя роса. Каждый монолог — стрела, выпущенная искусным стрелком — попадает точно в цель.       Словно и нет здесь никакого Саши Петрова — лишь Дориан Грей. Вечно юный и прекрасный…       Саша тяжело дышит, уткнувшись лбом в пол, его губы растянуты шальной улыбкой, а глаза зажмурены. Он только что совершил открытие! Без сомнения, теперь у него все получится с этой ролью.       И, может быть, Олег Евгеньевич даже будет им гордиться…       Тихий смешок срывается с губ, а в следующий миг дыхание будто застревает в горле — по залу разлетаются тихие аплодисменты с едва уловимым позвякиванием метала. Кольцо о кольцо… Парень закусывает губу и медленно встает, однако поднять взгляд не торопится — о, сейчас это выше его сил! Такого смущения он не испытывал, наверное, со школы. Он корил себя за поспешность. За то, что даже не озаботился убедиться в том, что зал пуст. Корил за то, что поддался сумасшедшему порыву.       Тем временем легкие шаги затихли совсем рядом, в поле зрения появились черные кеды, воздух расцвел ароматом зеленого чая с жасмином. Конечно же, Саша знал, кого он увидит, подняв взгляд. За столько-то лет… Он изучил Олега Евгеньевича досконально. Знал его непреодолимую любовь к перстням, иррациональную тягу к сочетанию кедов с рубашками, слабость к зеленому чаю; он мог распознать любую эмоцию по ноткам в голосе, определить настроение по выражению глаз, понять намерения по шелесту шагов…       И, пусть Петров не боялся своего худрука и всегда был готов к критике, находя ее в большей степени полезной, он бы сейчас отдал все, лишь бы оказаться в другом месте. Впервые в жизни он не хотел знать мнения человека, заменившего ему воздух. Меньшиков не должен был стать свидетелем его перфоманса. Но стал.       Почувствовать на своих плечах прикосновения рук было в крайней степени неожиданно, однако, когда эти руки мягко притянули актера к себе в объятия, он понял, что теперь знает, какие чувства испытывает сверхновая во время взрыва…       — Ты молодец, мальчик мой, — голос звучит тихо-тихо, но расслышать в нем ласковые нотки мог бы даже глухой. — Я так горжусь тобой.       Олег легко поглаживает жесткие волосы на затылке своего персонального проклятия и крепко прижимает к себе. Несносный мальчишка вихрем ворвался в его прекрасную, размеренную жизнь, и в два счета, чуть ли не с первой встречи, завладел и сердцем, и разумом мужчины.       В последнее время, правда, он боялся, что погорячился, отдавая роль Кемпо Александру, но сегодня… То, что Олег увидел сегодня, было шедевром безумного гения, отдельным видом искусства, венцом творения! И он позволил себе отпустить эмоции из-под жесткого контроля, под которым держал их рядом с этим талантливым мерзавцем. И, даже если это повлечет за собой серьезные последствия — а именно так и будет, чай, не первый год по земле этой ходит — он не пожалеет о своем импульсивном решении, ведь Сашенька в его руках так отчаянно прекрасен, так искренен и так влюблен…       Он довольно вздыхает и тянется вперед, касается губами тонкой кожи за ушком и чувствует, как юноша вздрагивает всем телом и тут же отчаянно льнет к нему, подается вслед за короткой лаской. «Такое чудо… Нет, это, определенно, того стоит» — решает Меньшиков, чуть отстраняясь исключительно с целью насладиться сладким зрелищем трогательно смущенного и вусмерть перепуганного Сашеньки. Он хочет видеть тот огонь, который загорается в ледяных глазах Петрова при взгляде на него.       Губы растягиваются в улыбке. Он нежно ведет рукой по шее и большим пальцем по подбородку, мягко надавливая, призывая поднять голову, посмотреть. Пальцы второй руки в это время аккуратно вырисовывают узоры на лопатках, успокаивая и вселяя уверенность, что все будет хорошо.       Саша послушно поднимает голову, но глаз не размыкает, будто боится, что все это — лишь сон, который непременно развеется, как только его веки поднимутся. И Олег прекрасно понимает его чувства. Он знает о них — спасибо, живет на этом свете уже достаточно долго, чтобы распознать всепоглощающую любовь в глазах актера собственной труппы. Но все равно сердце сладко сжимается от осознания, что ему самому не почудилось.       Мужчина вновь тянется вперед и по очереди касается губами сначала левого, потом правого глаза. Ведет кончиком носа вдоль аккуратного, будто вылепленного талантливым скульптором, носика. И, наконец, замирает в нескольких миллиметрах от чуть приоткрытых губ. Он выдыхает, и в тот момент, когда поцелуй уже готов сорваться с его уст, Саша распахивает свои невозможно голубые глаза.       — Олег Евгеньевич, — выдыхает он на грани слышимости, и Меньшиков готов душу продать на перекрестке, лишь бы слышать свое имя из этих уст ежедневно. По нескольку раз на день — не меньше.       — Сашенька, — не остается в долгу он. И смотрит так… По-особенному.