Конец — лишь порог очередного начала

Virginia. 6 p.m. Она неустанно болтает о том, что в Трейдере лучшие орехи, овощи и оливковое масло. Фрукты нужно покупать в Хол Фудс. Стены непременно нужно выкрасить в нежно-голубой цвет, а руки мыть тщательно и с мылом. Уилл слушает её без интереса, наблюдает, как она разрезает вилкой соцветия брокколи, пережёвывает, почти сразу глотая. Она похожа на Мисс Пигги из «Маппет-шоу». Манерой говорить, внешностью. У неё неприятный голос. Как её зовут? Мэнди? Милли? Молли. Она сказала, что её зовут Молли, протянув узкую ладонь, запечатлевая прикосновение на руке Уилла, прижавшись губами к его щеке, оставив после себя душный шлейф сладких, приторных духов. У неё слегка осыпалась тушь, немного помялось платье по бокам — некачественная недорогая ткань, старая знакомая Уилла. На телефоне — фотография мальчика, возможно, её сына, которого она оставила с соседкой ради этого свидания. У неё есть кошка — белая, пушистая, линяющая; к рукавам налипла шерсть, а на ладони — росчерк от когтей. Чёрт бы побрал Беверли Катц и её советы. «Сходи на свидание, Уилл». «Говорят, это весело, развейся». «Я зарегистрировала тебя на сайте знакомств, давай сделаем твоё фото?». Профайлер не любит свои фотографии — запечатление момента, словно и не жизнь вовсе. Выдернутый кусок неопределённого отрезка времени. Сладкий дурман чужого парфюма окутывает его под запах классических фиш-энд-чипс, которые он с наслаждением ест просто руками. Пачкает пальцы в соусе. Почти злорадно. Ему хочется испачкать одежду, ту самую чёрную рубашку из совсем забытого прошлого. Забытого ли? Определённо. Крой безупречный, ткань дорогая, лёгкая, приятная на ощупь. Это подарок. Маяк из прошлого с тонким налётом чужого запаха — почти выветрившегося. Пряный. Табачный лист, специи, ваниль и какао. Настолько сильно приставший к ткани, что не вывести ни временем, ни другими запахами. «Смотри», — хочется прошептать озлобленно, макая пальцы в соус, размазывая по губам и ткани. Портить, наблюдать, как расширяются чужие зрачки. Как губы складываются в тонкую линию. Кто сказал, что он был холоден? О, нет, его можно было смаковать и пить, упиваясь скрываемым, недосягаемым, но таким простым, если задуматься. Все эти ужимки, взгляды, в глубине которых можно было рассмотреть и недовольство, и лукавство. Порой даже слишком намеренно подчёркнутое. Демонстративное. Уилл помнит этот жест: накинуть небрежно пальто, взглянуть, как на незнакомца-проходимца, с которым просто столкнулся плечом на улице, извинившись. Он даже не извинился. Он не просил прощения. Только уходил, не оборачиваясь, не отзываясь. Драматичен, как герой старинной пьесы. Оставляя за собой изломанные тела. С запёкшейся корочкой багрянца на губах. Глаза распахнутые, стеклянные, словно у пойманной рыбы. Накатывает тошнота, воспоминание, всполохом запаха кислого, металлического. Когда казалось, что рёбра треснут в предсмертной пытке горячей агонии. Дождь не смывал эту боль, лишь подчёркивал. Разбивался каплями по земле. — Уилл? Горячее, терпкое, нестерпимое. Он искал — клочок бумаги, салфетки, перебирал не свои вещи. И найденное ничто подсказало, что это и есть ответ. Ганнибал был уже далеко — на одному ему известной земле, в другой стране, возможно, даже называл себя иначе. — Уилл? — Молли обеспокоенно смотрит на Грэма, который не отрывает взгляд от своей тарелки, вычерчивая пальцем узоры по её краю. Он поднимает голову, фокусируется, оглядывается, будто вспоминая, где он находится. — Прости, я задумался. Ты что-то спросила? — почти извиняясь, спрашивает Уилл, потирая переносицу. — Я спросила, не хочешь ли ты поехать сегодня ко мне? Или я к тебе... — Молли смотрит почти с надеждой. Теперь всё встаёт на свои места. Фотография сына на телефоне, наверняка долгое время была одна. Уилл не винит её. Каждому в жизни нужна тихая гавань и ощущение нужности. Хотя бы на одну ночь. Florence. 11 p.m. Во Французском квартале «король» и «королева» разбрасывают в толпу пластмассовые чётки и большие оловянные монеты. В воздухе витает запах шартреза — насыщенный горький, изумрудный. Столица джаза с запахом болот и тины. Грустный одинокий город. Это утончённое одиночество, которое не искоренить ни французским багетом, ни весёлой мелодией саксофона. Отмолить Орлеан. Купить на память сувениры, пройтись по Марди Гра, надев яркую алую маску с тёмными прорезями вместо глаз. Орлеан давно потерян: ураган с патетическим названием «Катрина», два страшных пожара — всё это привело к тому, что маленькая американская Франция осталась погребённой под горстками пепла, илистым запахом Луизианы и нескончаемого одиночества. Ни одному карнавалу не затмить его, не придать красок некогда величественному городу. — Улицы Орлеана построены по принципу квадратов. Как в российском Петербурге, — Ганнибал прикрывает глаза, бесшумно вдыхая свежий аромат чёрных ягод, крыжовника, фиалки и едва слышных ментоловых нот и специй. — Я презентовала вам бутылку Шато ле Крок, когда впервые сама приехала в ваш офис, — грация нимфы закидывает ногу на ногу, подаваясь вперёд. В её зрачках — дурман и опьянение. Амбра, гиацинт, пион — строгая, изменчивая на ароматы. Но как всегда прекрасная. — Вы говорили о погоде в Виргинии, — продолжает Беделия, скользнув кончиками пальцев по своим губам. Разочарованное томление. Она хотела бы знать границы отведённого ей времени, когда сможет перестать каждый вечер задавать себе вопрос: «Сегодня ли?». На её тарелке — остатки вечерней трапезы; щедро политые острым лимонным соком мидии, на которые она опрокинула вино, не справившись с дрожащими руками. Напряжённое запястье, сжатые пальцы, поддерживающие бокал. Беделия почти заинтересована. Каждый разговор с Ганнибалом — это её крещендо, предчувствие танго смерти. Она хотела бы назвать себя бабочкой с трепещущими крыльями, терпеливо ожидающей, пока коллекционер проткнёт её тело острой булавкой. Но даже для возвышенности Флоренции и вычурных апартаментов — это слишком. — Почему вы думаете об Орлеане? Вы хотели бы оказаться там? — спрашивает Беделия, перебирая в пальцах жемчужную нитку бус, прохладой ласкающую её ключицы. — Поучаствовать в Марди Гра? Надеть маску, отломить кусок пирога, в котором можно найти пластиковое воплощение бога? — Ганнибал делает глоток. Щедро, плотно, остро. Почти густой вкус рубинами под языком, фиолетовым всполохом проходящий по грани бокала. Почти чёрное, терпкое. — Я мог бы отыскать в Орлеане забытые воспоминания и образы далёкой Франции. Запечатлеть их и сохранить. Но каким бы ни был Французский квартал, он навсегда останется Америкой, — резюмирует Ганнибал, оборачиваясь, опираясь поясницей о подоконник. Беделия — образ, который хочется зарисовать. Вложить в её пальцы длинный мундштук, небрежно откинуть назад её голову, провести росчерком по горлу, создать для неё вторую улыбку на коже. Облачить её в элегантное бежевое, не позволив ни одной капле крови попасть на светлую ткань. Кто она? Мадонна. Мадонна Пьета, держащая на своих руках изломанное тело Христа. Кроткая грация, облачённая в светлые складки одежд, с печатью грусти и невыразимой горечи утраты на лице. — Как вы хотели бы убить меня? — в глазах Беделии нет ни капли страха. Ни любопытства, ни разочарования. Только вопрос, застывший на губах, и подрагивающие руки. Она не пахнет страхом. И никакой смеси горечи принятия. Это расслабленное удовлетворение, задержавшееся на её скулах, отражённое в обнажённых коленях. — Вы говорите, что я друг для вас. Я видела, что вы делаете с друзьями. Так как же вы хотели убить своего друга? Ганнибал подходит ближе, заставляя Беделию вжаться лопатками в спинку кресла. Он берёт в ладони её руку, проводит вдоль кончиками пальцев, прижимается губами к коже. Невесомо, на мгновение. P a s t  — Как бы ты убил меня? — Уилл опирается руками о стол, выжидающе смотря на Ганнибала. На губах профайлера блуждает почти лукавая улыбка, а в глазах застыла серьёзность. Ганнибал не отвечает сразу. Он мелко нарезает сельдерей, чувствуя взгляд Уилла на своих ладонях. Лектер думал об этом постоянно. Рисовал в голове картины и образы, ситуации, при которых стрелки часов повернулись бы вспять. Сколько моментов, оставшихся в прошлом, подводили их к этой непреодолимой черте. И сколько раз Ганнибал принимал решение о том, что время ещё не наступило. Наступит ли оно? Можно ли променять краткий миг ослепительного, затмевающего обладания на томную негу предвкушения? Секунда на вечность. — Я бы забрал твоё сердце. — Так банально? — спрашивает Уилл, который кажется разочарованным. Ганнибал откладывает нож, вытирает ладони полотенцем, закинутым на плечо поверх светлой рубашки. — По-твоему, это банально? Красота кроется в простоте. Прекрасные вещи можно найти в отблеске на бокале или в запахе свежей газеты, — возражает Ганнибал, подаваясь вперёд, опираясь руками о стойку. Ловит взгляд, удерживает его, выжидающе улыбаясь. Уилл потирает переносицу, быстро облизывает губы, откидывает голову назад, прикрывая глаза. — Ты подмечаешь красоту в банальности. Приведи тебя на блошиный рынок, ты нашёл бы всеми забытого художника и купил бы его картину, изображающую яблоки на траве, за бешеные деньги, — Уилл качает головой, взглянув на лицо Ганнибала. — Но сердце. Это не оригинально. Я видел твою фантазию. Твои замыслы были куда более интригующими. — Любой замысел интригует, если содержит в себе сокровенность момента, — Ганнибал поглаживает кончиками пальцев блестящую поверхность, расслабленно улыбаясь. — Открытость. Не вопиющая, кричащая, вульгарная пошлость. Откровенность. То, что выставляют напоказ в надежде найти отклик. — Тебе не нужно одобрение, — Уилл обходит стойку, сжимает ладонями плечи Ганнибала, разворачивая его к себе лицом, — ты сам себе бог и сам судья. Все вокруг тебя только пешки, не более. Ты знаешь, что в конечном счёте выиграешь эту партию. А если не выиграл, значит, это ещё не конец. — Конец — лишь порог очередного начала, — глаза в глаза. Тёмные омуты плещутся волнами, на дне которых можно рассмотреть истовый порыв. Ганнибал вжимается поясницей в стойку, почти отстраняется, не позволяя прижаться губами. — Пряные восточные специи. Смесь перцев, щепоть гвоздики и мяты. Твоё сердце стало бы украшением вечера. — Разве ты поделился бы с кем-то? — шепчет Грэм в губы, сжимая пальцами запястья Ганнибала. — Ты алчен. Ты не стал бы делиться. Ганнибал не отвечает. Только жадно целует, будто припадает губами к горному источнику — яркому, прохладному, освежающему. Уилл на вкус как недавно выпитый им виски — крепкий, обжигающий, отдающий привкусом зелёного яблока. Руками по телу, расстегнуть пуговицы на рубашке, сбросить её с плеч, огладить ладонями кожу. Каждое прикосновение — напряжённостью в пах, до дрожи, до шумного выдоха в губы. — Закончи ужин потом, — бессвязно шепчет Уилл, надавливая на плечи, поддерживая затылок. Направляя, нетерпеливо хватаясь за ремень на своих брюках. Шумно звенит пряжкой, спускает до колен, толкаясь в раскрытые податливые губы. Ганнибал обхватывает, проводит вдоль языком по всей длине, пропускает в горло, чувствуя, как упирается головка. Почти шикает на Уилла, который нетерпеливо поводит бёдрами. Лектер успокаивает: кончиками пальцев по низу живота, поглаживая выступающие косточки. Кладет ладони на ягодицы, надавливая, щекоча языком головку, срывая с губ Уилла громкий стон, который он давит, прикусив свой кулак. Ганнибал мучительно медленно ласкает, почти лениво посасывая, прикрыв глаза. Он знает, что Уилл хочет больше, острее, ярче. В ушах шумит собственный пульс, учащённый, быстрый, глухими волнами бьющий по разуму. Уилл тянет Ганнибала за плечи, разворачивая спиной, толкая, заставляя прижаться грудной клеткой к матовой холодной поверхности стойки. Профайлер долго возится с пряжкой, что-то шипит себе под нос, нетерпеливо спускает брюки Лектера вниз. Оглаживает пальцами между ягодиц, заставляя прогнуться в пояснице. Порывом на полу оказываются ножи и нарезанный сельдерей. Ганнибал почти готов возмутиться, но его слова тонут в приглушённом стоне, когда он чувствует пальцы, упирающиеся между его ягодиц. — Уилл... Одно имя. Почти просьба, мантра, молитва. — Ганнибал... Шумный ответ. Надавить сильнее, глубже, раскрывая, срывая с губ стоны, заставляя сжать пальцами край стойки. Нестерпимо. Почти захотеть выхватить наточенный нож для мяса, чтобы резким движением пропустить его лезвие в висок. Наблюдать, как оседает ослабленное тело, как закатываются глаза. Вспороть от шеи до низа живота. Раздвинуть руками с хрустом рёбра. Окунуть ладони в теплоту внутри. Перебирать пальцами внутренние органы, любовно целуя каждый из них. Припасть губами к сердцу. Сжать зубами, потянуть, ощутить на языке острый привкус сладкого металла. Податься назад, насаживаясь на пальцы. Всполошить органы, обласкать языком лёгкие. Упереться лбом в стойку, сдавленно простонав, чувствуя, как пальцы второй руки обхватывают член у основания. Напиться сполна терпкой крови. Уилл раздвигает его ягодицы, почти пошло проводит языком по ладони, проходясь вдоль своего члена. Он входит резко, до белых пятен перед глазами. Заставляя сжать зубами нижнюю губу. Движения отрывисты, неосторожны. Ладони сжимают бёдра Ганнибала, притягивая ближе, теснее. Горячая наполненность заставляет Лектера отстраняться, но Уилл держит крепко. Его пальцы впиваются в кожу, зубы — в загривок. С неприятным скрипом заканчивается музыка на пластинке, оставляя после себя только шумные вздохи и шлепки, эхом разносящиеся по дому. Ганнибал опускает под себя ладонь, сжимая свой член, лаская большим пальцем головку. Уилл покачивает бёдрами, почти выходит полностью. — Нет, — шепчет Ганнибал. — Нет? — растягивая, вгоняя на всю длину, прижимаясь теснее, заставляя опереться локтями. Пальцы Уилла сжимают светлые волосы на затылке. Он тянет на себя, заставляя откинуть голову назад, целует. Жадно, крепко, несдержанно. Сжимая пальцы на шее, сдавливая. Хриплый стон Ганнибала в губы. Уилл проводит по ним языком, прикусывая нижнюю, втягивая, мерно посасывая. Замирает внутри, чувствуя, как Ганнибал сжимает его. — Пусть будет сердце, — соглашается Уилл, толкая Лектера обратно на стойку, сжимая запястья за его спиной и наращивая темп, любуясь перекатывающимися мышцами на его спине. — Хотел предложить тебе язык, но если ты согласен, — улыбается Ганнибал широко, опьянённо, чувствуя, как время растягивается на доли секунд. Время. У них будет ещё много времени. Virginia. 11 p.m. В телефонной книге — скудный список номеров. Сплошь мёртвые призраки прошлого. Алана. Умерла в больнице от травмы позвоночника. Джек. До сих пор в коме. Место главы отдела бихевиористики заняла Беверли Катц. Не то, чтобы она сильно подходила на должность, но это лучше, чем какой-нибудь напыщенный мистер Смит от Айдахо. Уилл останавливается. Ганнибал. В стакане профайлера уже пятое «на два пальца перед сном», а реальность всё ещё рядом, выжидающе стоит в дверях и не желает уходить. Уилл не любит телефонные разговоры. Есть в них что-то отталкивающее, чужеродное, почти пугающее. Даже если Ганнибал оставил старый номер телефона, то что Уилл скажет ему? «Сегодня ел консервы Кэмпбеллс. Томатный суп. И знаете, доктор Лектер, это было прекрасно. Холодный, ложкой из банки. Как вам такое?». Ганнибал может быть где угодно. В солнечной Ницце, дождливом Лондоне. Пустая, пустая трата времени. Уилл тянется к стакану, неловко задевает локтем открытую бутылку, отчего та падает на ковёр. — Что б тебя... — шипит профайлер, бросая взгляд на мирно спящую в его кровати Молли. Собаки подходят ближе, принюхиваются. Бастер даже предпринимает попытку облизать ковёр, но Уилл шикает на него, нетрезво качнувшись в кресле. Вулф Трэп, Виргиния. Двадцать три ноль одна. Это глупо, опрометчиво, безрассудно. Всё равно что отправить письмо без адреса получателя. «Я прощаю вас». Короткое сообщение, и Уилл сразу откладывает телефон, не смотря на экран, закрывая ладонями лицо, с силой проводя по коже, словно пытается согнать марево сонливости. Он выпивает ещё стакан виски, наполняет очередной. Выгоняет Бастера на улицу, чтобы тот перестал жевать ковёр, пропитанный алкоголем. Позволяет Уинстону задремать на его коленях. Дремлет сам. Телефонный звонок. Уилл лениво открывает глаза, оглядываясь, сгоняя с себя Уинстона. Молли на удивление не просыпается. По привычке Уилл тянется к телефону, отчего-то думая, что это Джек и очередные дела ФБР. Спросонья он бормочет в трубку: — Уилл Грэм. — Уилл... Знакомый хриплый голос заставляет резко выпрямиться в кресле, судорожно сжать телефон. — Что это за номер? — Я звоню из автомата на улице. Florence. 4.30 a.m. — Я звоню из автомата на улице, — спящая Флоренция серым туманом ложится на плечи. Ганнибал упирается лопатками в стекло телефонной будки, откидывает голову назад, прикрыв глаза, и почти улыбается. — Ни строчки, ни слова с того времени. А теперь вы просто звоните мне? — трубка надрывно, хрипяще, до боли. — Я говорил вам, Уилл, вы можете обратиться ко мне в любое время суток. Я помогу вам. — Я не ваш пациент. — Вы мой друг. Давящая тишина звонко разбивается стаканом в Вулф Трэп. Неловко задел локтем или намеренно пытался привлечь хотя бы толику внимания. Не важно. — Получили сообщение. Значит, не сменили номер. Опрометчиво. — Джек в коме. На его месте выскочка-бездарность, — пожимает плечами Ганнибал. — А вдруг я отслежу звонок? — Правда? Сквозящая улыбка в голосе, насмешливая, вызывающая. Словно не было этих минут, часов, месяцев. — Вы не один, — замечает Ганнибал, вслушиваясь в шумное дыхание. — Кто с вами? — Девушка, — огрызается Уилл. Трубка глухо ударяется плечом о стену. В Вулф Трэп открывается дверь. Скулят собаки. Прохладная ночь пробирается через мили до Флоренции. — Для чего всё это, доктор Лектер? — Вы написали первым, — просто отвечает Ганнибал. И ведь не поспорить. Не поспорить, чёрт возьми. И какая разница, что сам привязал, сам подкормил, приручил, а потом просто бросил, когда услышал, что кто-то, кроме него, может быть другом. Ганнибал думает иначе. Они хотели убить Джека. Когда ещё существовали некие бесформенные «они», когда время измерялось одним часовым поясом. Теперь во Флоренции четыре утра. В Виргинии одиннадцать вечера. Шато ле Крок против яблочного бурбона. — Я сжёг все ваши письма, — едко бросает Уилл. — И правильно. Подлинное не сгорит чернилами в огне. Если сгорело, значит, было неважным и ложным. — Я женюсь. — Поздравляю. Надавить чуть сильнее, раздробить на осколки мироздание. Вывернуть мир наизнанку. Терпкая ноющая боль забирается под рёбра. Ганнибал не открывает глаз, поджимая губы, чувствуя, как острая игла пронзает лёгкие, забирая возможность дышать. — Ты поджал губы? Ганнибал не отвечает.  Virginia. Future. — Молли? Тишина дышит в ответ. Пронизывает каждый угол дома. — Уинстон? Тишина. Пьянящая. Давящая. Предчувствие неминуемой катастрофы. Уилл опускает бумажные пакеты на пол, всматриваясь в пронзительную темноту своего дома. Ни единого шороха. Словно собаки заснули, а Молли уехала к сыну, страдающему от ночных кошмаров. Пахнет остро. Металлически. Уилл знает этот запах. Он медленно снимает очки, зажигая свет в гостиной. Он видит Молли на полу. Её руки трясутся, прижимая к себе нечто мохнатое, не дышащее. Нечто похожее на... — Я не знаю... не знаю... просто... звук. И всё. Окно разбито. Теперь холодно, — она бессвязно шепчет, теснее прижимая к себе мохнатое тело, потираясь носом о светлую шерсть. — Бастер... он, я выпустила его. Он был первым. Он накинулся на кого-то в темноте. После был выстрел... и всё стихло. Уилл, прости меня, Уилл, — Молли рыдает, пряча слёзы в светлой шкуре, почти баюкая в объятиях мёртвого Уинстона. — Я пыталась. Правда, пыталась! Это же Уинстон! Он открыл дверь сам! Он кинулся туда, в темноту. Пара прыжков. И всё было кончено. А я... я... Она кладёт ладонь на простреленное плечо. Уилл резко отстраняется, прижимаясь к стене, всматриваясь в темноту за окном. Ползком, на ощупь задвинуть шторы. Он опускается на колени, забирая из рук Молли холодное собачье тело. — Уинстон, — сдавленно, надрывно, чувствуя, как резко защипало глаза. Он мог убить Молли. Мог добить умирающего Джека. Но собаки. Что сделали чертовы собаки?! — Я ненавижу тебя, — хрипло шепчет Уилл, прижимаясь щекой к собачьей шерсти, поглаживая по холке. Нанял снайпера? Подговорил кого-то, заплатил? Как, как?! — Молли, нам нужно уехать, — шепчет Уилл, не открывая глаз. — Помнишь, я говорил тебе про одного человека? Он опасен. Он безжалостен. Он собственник. Он не оставит меня. Не сможет, даже если захочет. — Я не хочу уезжать, — шепчет женщина, вжимаясь лбом в плечо Уилла. — Разве ты не видишь?! — почти переходя на крик. — Посмотри на себя! Тебе нужно в больницу. Мои собаки... О, чёрт, чёрт, чёрт. Уедем. Оклахома, Айдахо, Аризона. Куда угодно! Здесь больше нечего делать. — Ты говорил, что не сможешь уехать. Ни при каких обстоятельствах. — Я передумал. Ганнибал Лектер должен умереть. Но, знаешь, для него подобно смерти будет то, что он не сможет найти меня, — Уилл уверенно кивает, поглаживая Уинстона по шерсти. — Мы уедем. Забирай сына. Я поеду с вами. И больше никогда не хочу видеть его. Слышать. Знать. Помнить. Никогда. Florence. Future.  — Не пишите ему, — смеётся Беделия, расплываясь пьяной улыбкой. — Разве вы не видите? Он манипулирует вами. Он хочет вас, но не в том образе, что вы показали ему. Это ваше несчастье, ваша беда. «Дорогая Чийо», — строка обрывается. — Он хочет. Я подарю ему время для осознания.