Остёр на язык

      Когда возвращаюсь домой, подвергаюсь нападку старика:       — Это ты мощно, сынок, — он закидывает руку на плечо и прижимает к себе. — Слился в первый учебный день, — если бы старик мог, он бы написал эти слова на воздухе.       — Что, такого в списке твоих заслуг нет? — язвлю и попадаю в цель.       За обедом говорю родителям, что ходил к знакомому.       — Это который торгаш? — старик думает о другом.       — Нет, — спокойно отвечаю я, и он чувствует тон. — Я не рассказывал о нём, — я ни о ком не рассказывал. — У него… проблемы, поэтому он переезжает. Но раньше рассказать не мог.       — Поэтому ты пошёл напролом, да?       — Ага.       — Так их, этих неговорливых!       Чую, фраза имеет отношением ко мне.       — Славно, что ты смог поговорить с ним, — говорит мама. Как всегда, с улыбкой.       — Пожалуй, да. Славно.       Я не ощущаю это как «славно». «Здорово» или «хорошо» тоже не подходят. Это случилось. Вот и всё.       Сегодня вечером я снимаю покрывало с мольберта и переношу его к остальным. На мамином холсте половина рисунка – горы, через которые текут реки. У старика карандашные чертежи – их так много, что я не вижу картины.       — Это были грибы? — спрашиваю я.       — Это, сынок, метамодернизм.       — Хорошо, что я не знаю, что это.       Сегодня мой холст ещё пустует.

***

      Утром читаю от Дениса: «Спасибо, что пришёл», «Извини, что не писал».

Когда уезжаешь? 7.13

      10 8.41       Сентября 8.41       Последнее сообщение он печатает долго: «Если хочешь, заходи. Буду рад».       Похоже, теперь я читаю его настоящие мысли. Не мысли-знания, о которых говорил Андрей, а мысли, которые прятались за знанием и опытом. Это здорово. Но я не чувствую себя счастливым. Кажется, я узнал слишком много.       После физкультуры выхожу покурить. На пятачке никого нет.       Облегчённо вздыхаю и достаю сигарету. Буду курить с утра и на пятой перемене – так меньше возможности пересечься. И с Гошей. И с Александром Владимировичем. И всеми остальными.       Прижимаюсь к стенке и сползаю на корточки.       Оборвав связь с Гошей, я оборвал её с Васей, Петей, Данилой и Митей. Наверняка потому, что, изначально, они были компанией. Это я присоединился к ним. И нет ничего удивительного в том, что я вышел из группы. Такое тоже случается.       Поднимаю голову, а по небу ползут белые облака. Маленькие и пушистые. Деревья ещё зелёные, листва шумит как река, а ветер почти незаметный.       Погода спокойная. Приятная и ласкающая. И поэтому лезут мысли.       Брат Дениса поступал дерьмово – факт. Причина – смягчение. Похоже, формула много где работает. Но я не чувствую, что состояние Максима – это то, что я бы мог простить. Похоже, я бы действительно ненавидел его, если бы знал лучше. Знал тогда, когда он был жив. Но сейчас, когда он умер, нет смысла даже злиться. Для Дениса всё осталось позади. Но я не понимаю, что нужно испытывать мне.       Я бы мог обрадоваться, но я не чувствую радости. Нет и мысли, что здесь уместна радость. Я не горюю – я не знал его, он был незнакомцем. Мне его не жалко, как Денису. Да, плохо, что он был болен, что с ним так обходились родители, что, в итоге, он повесился, но ничего большего, чем «плохо», я не думаю. Не могу придумать и описать. Просто знаю.       И чем дольше я перебираю чувства, тем больше то, что я ищу, похоже на безразличие.       Закрываю глаза и втягиваюсь.       Значит, и такое бывает? Это нормально?       Я отвлекаюсь на шаги. Они звучат со стороны, и мне это не нравятся. Выпускаю дым.       — Здравствуй, Вадим, — «Александр Владимирович», – сводит лицо. — Одолжишь зажигалку? — В отличие от парней, сложно предугадать, когда точно он решит покурить.       Я открываю глаза и вижу его лакированные туфли.       — Вам – нет, — отвечаю и щурюсь, когда смотрю на него. То ли небо слепит, то ли от него глаза жжёт. — Думаю, Жора вам рассказал, — невольно улыбаюсь, когда называю Гошу как Александр Владимирович.       — Рассказал, — мне кажется, я чувствую в ответе напряжение.       Лишь кажется, потому что я хочу, чтобы он не был спокоен со мной.       — Тогда вы понимаете моё негодование. — Хочу злиться, кричать, но сдерживаюсь. Что-то ещё удерживает перед ним. Будто он не знает всего. Будто не ему я доверял. Будто не он был лучше остальных. — Сильным оказалось ваше желание? — вспоминаю разговор о Дрочильщике. — Настолько сильным, что вы положили на этику и компетентность?       — Я не думал, что ты настолько трепетен в подобных вопросах. — Он не издевается. Не дразнит. Не смеётся. Он говорит, что думает. Как раньше: спокойно, рассудительно. Без иронии, сарказма. Без злости за то, что я позволяю себе.       Поэтому его улыбка – это то, в чём хочется сомневаться.       — А то. — Усмехаюсь и затягиваюсь. — Я, конечно, та ещё гневливая и палящая кочерыжка, но, когда дело доходит до подобных тонкостей, сквозь смотреть не могу. Вы же знаете, если это всплывёт, вас посадят? И как вам будет? «Прекрасный школьный психолог оказался таким же прекрасным педофилом», – заголовок самое то. Совесть или стыд вам ничего не говорят? Как вы могли позволить себе такое? Как вы можете приходить сюда каждый день и вести себя так, будто ничего не происходит?       — Потому что я прихожу сюда работать. Тогда я не думаю об этом, — ответ поражает. Только поэтому? Для него это так, просто?       — Отвратительно, — плюю я.       — Да, ты прав.       Может, я и прав, но я остаюсь недовольным. Недовольным тем, что он так спокоен. Что для него это будто ничего не значит. Что он может продолжить делать это, если ему не откажут.       — Я восхищался вами, — говорю и вдавливаю сигарету в землю. — Уважал вас, — перед глазами заплывает, — но вы поступили хуже, чем все учителя в этой школе. Вы знали, Гоша на год младше? Конечно, знали. Вы же заполняли эти чёртовы бумажки…       Я не знаю, как словами выразить собственные чувства. Собственное негодование и обиду. Нарастающую досаду и злобу. Как сделать так, чтобы я забыл. Или смотрел сквозь.       Я не могу.       — У тебя сильные моральные чувства…       — К чёрту они мне! — ору я, подскакивая. — Почему мне одному от этого хуёво?! Я один понимаю, что это ненормально? Я один знаю, что от этого не отступиться?! — я чувствую, как зверею, ощущаю, что лишнее, неправильное слово Александра Владимировича заставит меня кинуться на него с кулаками, и хочу убежать.       Избежать этой ситуации. Этого контакта. Разрушить эту связь и забыть о человеке, который столько всего хорошего сделал для меня и благодаря одному вечеру стал неизменно плохим.       Александр Владимирович ничего не говорит. Смотрит потуплено и будто бы сожалеет. А у меня опять перед глазами вода стелется.       — Теперь, — утихнув, говорю, — к сожалению, я вас ненавижу.       Если бы я мог, я бы отдал эти чувства Денису. Без остатка.

***

      Как только возвращаюсь домой, подхожу к своему мольберту. Беру карандаш и, не целясь, оставляю глубокую полосу. От верхнего правого края до нижнего левого.       Пока я стараюсь отдышаться и смотрю на чёрный разрез, мне начинает казаться, что из него могут вылиться чувства.       С опозданием понимаю, эти чувства не имеют отношения к лету.

***

      — Ты понял, что творчество – не твоё, и решил избавиться от улик?       — Нет. Это – метамодернизм.