Бронзовые статуи под дождем

Бен умирает не трагической смертью. Возможно это для баланса, ибо ну, у него была трагичная жизнь. Как впрочем, и у всех в академии, но смерть всех остальных не так сильно скрутила бы. Клаус находит брата в ванной, у него холодное тело и руки по локоть в порезах. День для августа нормально теплый, а вчера их сестра Ваня написала интересную книгу. Бену не нравилось быть героем. Бегать с Диего по улицам, помогая простым гражданам, было наименьшей из зол. Отец ласково называл это "глупой тратой их способностей", но особо не возражал пока на Втором и Шестом был костюм академии. Возражал Лютер. Он хватал Диего за руки, сжимал крепко и смотрел с бесконечным отчаянием. Как когда-то в след Элисон, что ушла покорять киноиндустрию, оставив его. И, кажется, Диего это понимал. Скомкано, но почти бережно обнимал старшего брата и обещал, что никуда не денется. Ему, конечно же, верили. Клаусу девятнадцать и, не помня себя от нахлынувших чувств, он несётся к Шестому. Вода окрашена в багровый цвет, потому что крови вытекло много. Тут даже Грейс со своими прекрасными навыками нечем не поможет. Внутри что-то хрустит и ломается, до звона в ушах хочется утопиться в мутной ванной. Он кажется уже никогда не найдет в себе сил чтобы помыться тут. Это все настолько отвратительно, что нет сил даже дышать. Потому что больно. Клауса тошнит от такого. Последний раз он чувствовал что-то... лет в шесть. Когда отец приказывал Пого закрыть мальчика в склепе, а мертвецы все кричали, кричали, кричали... Теперь кричит сам Четвертый. В собственной комнате, игнорируя боль в глотке. Вопит от боли, не понимания, от ненависти и умершей любви. Спустя дня три приходится встать. Это неловко, но Грейс точно когда-нибудь перестанет за руку отводить его в туалет (на первом этаже, т у д а он больше не зайдет). Неловко замирая около комнаты Бена, горло опять непозволительно сжимается. Давясь сухими рыданиями, Клаус заходит внутрь и его трясет от воспоминаний о детстве. Кровать всегда застелена, но не идеально, Бен не Пятый. Кстати об этом, Реджинальд строго настрого запретил входить в комнаты "почивших" (УМЕРШИХ, папа, умерших по твоей вине) и поэтому приходится не шуметь. Лежа на чужой постели, чудится запах брата. Четвертый разрешает себе закурить, потому что иногда Бен не был против этого. Ему если честно нравилось целоваться, ощущая привкус никотина на чужих губах, но упорно молчал на эту тему. Сзади слышится глухой стук тяжёлых ботинок. Ну да, а как же иначе. Лучше даже не оборачиваться. - Четвёртый, что ты делаешь? - Лютер копирует мерзкую привычку отца называть по номерам. Вот так в открытую, будто они не семья, а экспериме- ах, да. Точно. - Скорблю. Но конечно, Первый, чувства это выше нас всех, так что я прямо сейчас удалюсь рыдать в свою комнату, - зло хрипит Клаус. - Нет, не надо, - голос у Лютера очень мягкий и от жалости становится только хуже, - Мы с Диего и папой едем за памятником. Оставайся тут, он не узнает. И это так удивительно. Что ж случилось? Самый умный папин мальчик нарушает правила? Или делает исключение? (Или он просто знает, каково это скорбеть по кому-то?) - Спасибо. Звук удаляющихся шагов, но Клаус находит в себе силы для ещё кое-чего важного. - Лютер, пожалуйста, пусть она не будет золотой. Он бы этого не хотел. Статуя бронзовая, а Четвертого душит благодарность. Диего игнорирует Ваню годами и ошивается вокруг Клауса с Лютером. С ещё живыми братьями. Клаус Ваню не осуждает, он знает, что Бен дошел бы до этого когда-нибудь. Потому что слишком больно. Потому что он не хотел этого с самого детства. Потому что наверно одной любви Клауса не было достаточно.