Наш срок истекает завтра

Армин думал о свободе, ранее – эфемерной и недостижимой, но ныне такой ощутимой и естественной, будто она всегда принадлежала им. И это пугало. Сколько времени понадобится, чтобы из памяти людей стерлась эта война? Через сколько поколений исчезнет страх перед титанами, выжженный у них на подкорке? Армин точно знал только одно – он до этого момента не доживет. Думал он и о более существенных вещах, вроде государственного бюджета и процента, выделяемого Хисторией разведотряду на, теперь уже, восстановительные операции. Секретов и тайн больше не было, как и нужды что-либо разведывать. Отныне у них была иная, не менее благородная цель, однако название отряда никто менять не стал. Думается, они мечтали, что дети, живущие в свободном мире, лишенном искусственных границ, будут из уст в уста передавать легенду о храбрых разведчиках и восхищаться знаком их отряда – крыльями свободы, на которых они парили в воздухе, зубами вырывая, то, что принадлежало им по праву. В конечном счете, Армин думал о людях. Обо всех людях в принципе: со скорбью о тех, что отдали свои сердца во имя великой цели, с сожалением о тех, кто в страхе противостоял им всё это время, но больше всего его волновали те, кто теперь жил в этом хаосе. Обычные люди, доверившие им свои жизни, потому что не знали, что с ними делать. Они свято верили, что сил освободителей хватит на обеспечение им лучшей жизни, и только их вера ещё держала Армина на ногах. Каждый день он просыпался с мыслями о новых свершениях на пути в лучшую жизнь, где дети смогут питаться три раза в день, а лица их родителей потеряют прежнюю угрюмость. Думал о юношах и девушках, что смогут влюбляться и планировать совместное будущее, не боясь быть убитыми сегодня, завтра или на следующей неделе, когда врагу взбредет напасть. Но больше всего Армин думал о людях, что были рядом с ним – о вполне конкретных людях, счастье которых олицетворяло для него счастье всего человечества. Впрочем, разве могли они быть счастливы по-настоящему, когда ограниченный срок жизни Эрена и самого Армина – плата, которую нельзя было проигнорировать или отсрочить, всегда тяжелым грузом давила на них, даже когда они усердно делали вид, что всё в порядке? Всё в порядке не было, и Леви напоминал ему об этом чуть ли не каждодневно, отчего Армину отчаянно хотелось спрятаться от его угрюмого взгляда как можно дальше. Война была окончена, но Аккерман словно не мог этого принять, не позволяя ни себе, ни новому командору расслабиться ни на секунду. Отношения между ними были странные – никто в разведотряде не посмел бы усомниться в верности Аккермана Арлерту, но, оказываясь наедине, они словно снова становились капитаном и солдатом, будто ничего не изменилось за эти долгие шесть лет. И Армин не мог не признать, что хотя бы за это был ему благодарен – пусть «командор» и стало ему практически вторым именем, он не хотел забывать, что Армин Арлерт – всего лишь юноша с мечтами о бескрайнем море и огненных землях, а не спаситель человечества. А чего хотел Леви, так и оставалось для него загадкой. Каждый раз, когда Армину казалось, что он приблизился к нему, смог хоть немного понять этого угрюмого человека, тот словно чувствовал это и моментально отгораживался от него: хмурился, скрещивал руки, огрызался. Армин любил Леви, как любил Эрена, Микасу или Жана – с глубокой, неисчерпаемой благодарностью и отчаянным желанием сделать их счастливыми любой ценой, именно поэтому поведение Аккермана так его беспокоило. Однако, как бы ни были для него важны собственные проблемы, оставались ещё командорские обязанности, за выполнением которых Армин, порой, засиживался до поздней ночи. И эта ночь как раз была из таких. Следить за временем было трудно – его настенные часы сломались ещё неделю назад, но починить их руки никак не доходили. Работы по восстановлению разрушенных городов и деревень шли полным ходом и контролировать их, сидя в кабинете, было невозможно, поэтому Армина редко можно было застать в штабе. Далеко ли за полночь и скоро ли будет светать, также было не определить, а количество неразобранной документации, будто и не уменьшалось. Насильно разлепляя глаза и отхлебывая подогретый в несчетный раз кипяток, чтобы не дать себе заснуть, Армин отчаянно желал только одного – чтобы кто-нибудь тотчас постучался в двери с ночным визитом и дал ему вескую причину бросить эту волокиту к чертовой матери. Почему он вообще должен был отчитываться о потреблении чая или доставке каждого вида зерна? Кому была так уж необходима эта информация? — Старые, жадные скряги, ещё каждое зернышко в мешке заставьте меня пересчитать, — Армин в очередной раз схватился за голову, с тоской думая о временах, когда он в это же время до мелочей продумывал план действий для войны с Марли и чувствовал себя по-настоящему полезным, а теперь ему приходилось отчитываться перед дотошными торговцами за каждый съеденный отрядом грамм риса. — Титанов на вас нет, — в сердцах выругался Армин. Когда в дверь тихо постучались, он принял это за игру воспалившегося воображения и только посильнее хлопнул себя по щекам и хлебнул ещё кипятка, но когда стук, уже куда более громкий и скорее раздраженный повторился, он обрадовано крикнул «Войдите», искренне надеясь хотя бы на мини-аппокалипсис, требующий его непосредственного и немедленного присутствия, иначе, зачем бы ещё этот человек пришел к нему глубокой ночью? Дверь открылась с характерным скрипом – смазать петли вообще-то тоже времени не хватало, впустив в помещение холодный воздух, гуляющий по каменным коридорам штаба, и едва различимый запах мыла. Армин узнал Леви ещё до того, как тот был охвачен светом единственной горящей в кабинете свечи – по нетерпеливому стуку и привычному запаху, и удивленно улыбнулся этой мысли. Давно ли он так хорошо изучил его? — Капитан Аккерман, — Армин сухо кивнул и устало потёр переносицу, чуть прищуриваясь, — что-то случилось? Скудный свет свечи не охватывал даже треть комнаты, отчего на лицо мужчины легли глубокие, устрашающие тени, делая его ещё мрачнее обычного. Леви ответил не сразу – сначала неторопливо разглядев рабочее место Армина и словно в чем-то убедившись, он подвинул стул из угла комнаты ближе к столу, и, только усевшись, обратил своё внимание непосредственно на хозяина кабинета, который уже начал нервничать от этой загадочной молчаливости. — Ничего серьезного, Арлерт, выдохни. Армин сам не заметил, как напряглись его мышцы в ожидании ответа, и теперь, расслабленно откинувшись на спинку стула, он осуждающе нахмурился, припомнив свои недавние мысли об апокалипсисе. Они так отчаянно хотели мира, что получив его, перестали ценить? Впрочем, говорить за всех было неправильно. Наверное, дело было именно в них двоих. Чуть качнув головой, Армин вдруг спохватился и вновь обратился к Леви: — Ничего серьезного? А что-то несерьезное? Есть какие-то неприятности? — Арлерт, — голос капитана звучал куда спокойнее, не в пример встревоженному Армину, — тебя не было всего три дня, думаешь, разведотряд развалился бы без тебя, а? Под его уверенным взглядом Армин почувствовал себя надоедливой мамочкой, без конца опекающей уже выросшее дитя, и ему стало до того неловко, что щеки неконтролируемо порозовели. — Нет, конечно, — он судорожно покачал головой. — Думаю, я просто излишне паникую, извините. — Принято, — Леви коротко кивнул и без особой цели схватил первую попавшуюся ему под руку бумажку, пробежался по ней быстрым недовольным взглядом. — С каких пор мы отчитываемся о поставках каждого вида продукта в граммах? Это что, шутка такая? — Если бы, — Армин тяжело выдохнул и подпёр щеку рукой, сонным взглядом глядя куда-то сквозь Леви. — Ресурсы ограничены – раз, военная полиция нас недолюбливает – два, гарнизон теперь тоже отчитывается – три. В верхушке всё настолько неспокойно, что я даже не пытался возникать, не хватало ещё вызвать лишние волнения, — отчеканил он на автомате, даже не особо раздумывая над сказанным. Ему бы поспать пару часиков, дорога из столицы была долгой. — Выглядишь ужасно. Когда ты вернулся? — резко перевел тему Аккерман, отложив более не интересную ему документацию в сторону, отчего Армину пришлось заметно напрячься, чтобы сообразить, что именно от него хотели. — Да я не знаю, если честно, — он привычно бросил взгляд на застывшие часы, но те показывали без двадцати одиннадцать, как и два часа назад, и час, и десятью минутами ранее, и недовольно фыркнул. Леви тут же проследил за его взглядом и осуждающе покачал головой. — Ты их так и не починил. — Так некогда было, — Армин обиженно поджал губы – можно подумать, это его вина, что военная полиция чуть ли не еженедельно требовала его присутствия на всех этих скучных собраниях по распределению ресурсов между корпусами. Так они ещё и с завидным упорством пытались урезать бюджет разведки – сомнений не было, не появись Армин хоть на одном таком заседании, пришлось бы всех солдат перевести исключительно на несоленый рис. — Может, тебе так просто проще? Сосредоточившись на невеселых мыслях о тяжелых буднях командора, Армин заторможено возвратился к разговору с Леви, но, даже несколько раз прокрутив вопрос в голове, так и не понял его сути. — Как проще? — он натужено нахмурился, отчего кожа на лбу собралась в складки, что в купе с потрепанным видом, делало его визуально ещё старше. — Стрелки стоят, время не движется, — Леви откинулся на спинку стула и угрюмо скрестил руки на груди. — Жить в иллюзии того, что ничего не происходит и занимать свою голову исключительно деловыми вопросами. Так проще живется, командор? Армин непроизвольно дернулся и чересчур громко выдохнул, проклиная реакцию собственного тела, и встретил прямой взгляд Аккермана, который пристально следил за каждым его движением с нечитаемым выражением лица. Лучше бы он его ударил, да побольнее, потому что синяк бы поныл, но зажил, а эти разговоры о времени, о неизбежности, о кратковременности жизни снова и снова тормошили старые раны, заставляя их кровоточить. Знал ли Леви об этом? Не мог не знать, и это злило Армина куда больше, чем он позволял себе обычно показывать. — Я не понимаю, о чём вы, — он напряженно сцепил руки в замок и крепко сжал челюсти. — Я починю, как будет время. Разберусь с бумагами и починю. — А у тебя разве есть время? — Леви придал голосу театрализованное удивление, оставаясь всё таким же пугающе спокойным снаружи, и эта контрастность так и не дала Армину понять, чего именно Аккерман добивался. Воспаленный мозг с трудом переваривал информацию, и, видит Бог, очередная лекция о неизбежном будущем – это последнее, что ему сейчас было нужно. Но разве мог он доказать это Леви, который явно пришел не о погоде поговорить. — Целых семь лет, капитан. Это много, — Армин понимал, как жалко прозвучал его тихий голос в образовавшейся тишине и от того разозлился ещё больше на себя и на человека напротив, что не сводил с него взгляд с самого прихода. — Не для тебя, Арлерт, — Леви подался вперед, складывая руки на столе, тем самым становясь ещё ближе к Армину, личное пространство которого охранял только этот небольшой деревянный стол. — Думаешь, я не знаю, как ты коротаешь вечера с королевой, когда приходится посещать Сину? Что ты ей рассказываешь? Воспоминания о её погибшей подружке из головы предыдущего носителя колосса? Или устраиваешь ей сеансы психотерапии? Потому что вы двое никогда не были близки настолько, чтобы еженедельно обмениваться секретами. — Откуда вы?.. — Армин пораженно замер, широко распахнув глаза, и прикусил воспаленную губу. Только теперь он осознал, к чему клонился этот разговор, и, чёрт возьми, отчаянно хотел, чтобы Аккерман сжалился, замолчал и так и не произнес того, в чём Армин не решался признаться даже себе. — Или поговорим о том, каких усилий тебе стоило выставить деревню Спрингера в ряды первых на восстановление? Она не была столь значима, но он теперь живёт в родном доме, не подозревая, кто именно за этим стоит. — Послушайте! — Армин ещё не знал, что собирался сказать, но ему просто жизненно необходимо было прервать бурную речь Леви, прежде чем тот зашел бы слишком далеко. Только Аккерман и не думал останавливаться, и стоило Армину заглянуть в его решительные серые глаза, это стало совершенно очевидно и для него. — Скажешь честно, сколько денег анонимно высылаешь матери Жана? Кирштайн, небось, и не в курсе, с каким шиком зажили его родители. Или, например, какая часть твоего жалования отходит Эрену и Микасе, пока они изучают внешний мир, которым ты так бредил? Они ведь тоже ничего не знают, наверняка думают, что это очередная прибавка героям войны. Может, мне стоит упомянуть и заново отстроенную, полностью оснащенную лабораторию Ханджи, из которой она теперь не вылезает? — Может, хватит? — Армин всем своим естеством ощущал, как последние силы покидали его, пасуя перед этим тяжелым взглядом и холодным осуждающим шепотом. Ему будто снова было пятнадцать – он желторотый солдат, а капитан прилюдно отчитывает его за плохо выполненную работу, что слезы наворачиваются от того, какой он жалкий. Неужели ничего не изменилось? — Я не слепой, Арлерт, и прекрасно вижу, что таится за твоей командорской формой и дежурной улыбкой, — наконец, заключил Леви и раздраженно стукнул кулаком по столу, заставив Армина вздрогнуть от этого резкого звука. — Это всего лишь сломанные часы, — прошептал он сиплым, осевшим голосом, не поднимая взгляда от своих худощавых бледных рук, судорожно сжимающих острые колени. Конечно, он понимал, что дело вовсе не в них, и что Леви начал бы этот разговор вне зависимости от пригодности его часов, но Армин никогда не умел обороняться против него. А теперь это вообще оказалось невозможным. — Тогда почему ты плачешь, Арлерт? — А? — он пораженно замер и только теперь с удивлением ощутил солоноватый привкус на губах. — Что за чёрт? — он поспешно прижал ладони к горящим щекам, растирая непрошеную влагу по лицу, придавая кожа болезненно красный оттенок. Армин готов был поклясться, что в тот же миг плечи Леви отчего-то устало опустились, и весь его вид потерял прежнюю воинственность, но он не смог истолковать этого. Все его мысли судорожно крутились вокруг этой нелепой стыдной ситуации. Как он только позволил себе так расклеиться? — Это свидетельство того, что ты ни черта не знаешь, что делать с собственной жизнью, Арлерт, — Леви выждал несколько мгновений, давая юноше возможность прийти в себя, прежде чем продолжил, — и потому отчаянно пытаешься обустроить чужую. В его голосе больше не было прежней враждебности, но Армин всё равно неконтролируемо ощетинился, ведомый собственными эмоциями, отчетливо осознавая, что если позволит Аккерману продолжить разговор в том же духе, он просто не выдержит. — Даже если и так! — он вскинул на него рассерженный взгляд, чувствуя, как саднило от обиды горло, но встретив спокойное выражение лица Леви, в котором не было сочувствия, только пугающая, непонятная решительность, разозлился ещё больше. — Вам какая разница вообще? Армин отчетливо осознавал, что своим поведением только подтверждает слова Аккермана, но всё равно не мог взять себя в руки – мужчина поднимал этот вопрос не в первый раз, но никогда это не заходило так далеко. Армину не было страшно, он давно свыкся с мыслью о своей скорой смерти и не мучил себя лишними размышлениями. Даже наоборот, упорно пытался убедить, что подобная определенность, которой были лишены обычные люди – благо. Как оказалось, вся его напускная уверенность была просто хрупкой бронёй, которую Аккерман разрушил одним прицельным выверенным движением, и теперь Армин оказался перед ним совершенно беспомощным с душой нараспашку, не представляя, что делать дальше. — Давай, Арлерт, посмотри мне в глаза и скажи, что не понимаешь, почему я нянчусь с тобой. И Армин посмотрел – зло и упрямо и чуть было не задохнулся. Наверное, будь они оба менее упрямы, всё стало бы ясно гораздо раньше, только это всё равно ничего бы не изменило. Армин не хотел спрашивать, как давно это случилось, и в то же время до дрожи боялся узнать, что будет дальше. Он медленно выпрямился, с силой сжимая край стола в попытке взять себя в руки и не задрожать, что выходило крайне паршиво, а Леви продолжал смиренно сидеть, давая Армину возможность собраться. Однако теперь, когда у него была возможность высказаться, единственное, на что его хватило, было судорожное: — Зачем? — он выдохнул почти беззвучно, так что не будь Леви столь сосредоточен, мог бы и не услышать. Армин медленно отстранился, увеличивая расстояние между ними, будто эта иллюзорная свобода могла помочь ему дышать ровнее. — Мне всего семь лет осталось, капитан, — он судорожно сглотнул, не веря, что правда собирался это сказать. — Не нужно. Вам это не нужно. — Уже «всего семь»? — и в его голосе было столько неприкрытой почти болезненной усталости, что Армин непроизвольно вздрогнул. — Минуту назад ты утверждал, что это много. Минуту назад он не знал, что в очередной раз может разрушить кому-то жизнь. И не кому-то – ему, единственному человеку, счастье которого он так и не смог обустроить. Армин судорожно вцепился дрожащими пальцами в корни коротко стриженых волос, лихорадочно соображая. Он так долго жил одними цифрами, отчётами, планами, что теперь, когда от него требовались не ответы мозга, а реакция сердца, чувствовал себя растерянным ребёнком в одежке не по размеру. — Хватит истязать себя, Арлерт. Он услышал, как скрипнул отодвигаемый стул, и вскинул испуганный взгляд в страхе, что обидел Леви, и он тотчас молча покинет кабинет, оставив Армина наедине с сжирающим его чувством вины и огромным клубком нерешенных вопросов. Не до конца осознав ситуацию, он дернулся, чтобы остановить его, но оказался осажден твердой рукой на его плече, когда Леви обошел стол, возвышаясь рядом с ним. — Я не... — Армин сокрушенно покачал головой, нервно взъерошив волосы, и вскинул на Леви потерянный взгляд, с особой пристальностью изучая его лицо, пытаясь понять, что ему делать дальше. Было что-то иррациональное в том, каким спокойным выглядел Аккерман, в то время как Армин места себе не находил. В его четко расписанном на следующие семь лет плане не было место привязанности, которая закономерно ранила бы обоих. Однако всё это время, он опасался только одного – что так и уйдёт, не осчастливив человека, которому был обязан своей нынешней жизнью. Всем своим сердцем он желал Леви счастья, но никогда не понимал, что для этого нужно. И если это то, чего Аккерман хотел, Армин мог бы ему это дать. Однако прежде, чем юноша успел открыть рот, Леви сильнее сжал его плечо, вынуждая посмотреть прямиком в его серьезные серые глаза, которые Армин впервые видел так непосредственно близко. — Мне не нужно твоё одолжение, Арлерт. Армин хотел было возразить, но Леви тут же прервал его. — Не отпирайся, у тебя всё на лице написано. Я буквально могу проследить каждую твою мысль, с таким усердием ты думаешь. Мне это почти льстит. — Я хочу, чтобы вы были счастливы, — выпалил он, недолго думая, потому что если Леви мог позволить себе быть честным, Армин тоже мог. В конце концов, это был единственный вариант из тех, что у него остались. Леви пришел к нему с совершенно определенными намерениями, и всё должно было решиться именно сегодня. Сейчас. — Разве не об этом я говорил только что? — Аккерман устало нахмурился, и даже если его тронуло это искреннее признание, он никак не отразил это внешне. Он был сосредоточен на том, чтобы донести до Армина то, чего он, очевидно, не замечал. Или же упрямо игнорировал, что было ещё хуже. — Тебе не кажется, что ты слишком рано себя похоронил? Юноша непроизвольно вздрогнул, ощутив, как это замечание неприятно задело его. Он никогда не жаловался на свою нынешнюю жизнь – тысячи других людей жили куда хуже, и Армин ценил то, что имел. Он упрямо нахмурился и твердо уверенный в собственной правоте произнес: — Я себя не хоронил. Однако Леви был другого мнения. — Ты ничего не хочешь, Арлерт. Ты всё твердишь о светлом будущем, о счастье ближних, о благополучии разведки, но во всём этом нет ни капли тебя. Даже сейчас, — Леви вдруг напряженно замолк, переводя дыхание, и впился в него почти разочарованным взглядом, — ты не говоришь «Я хочу этого», ты практически предлагаешь мне себя, как вещь. Услышав его грубые рассуждения, Армин еле сдержался от того, чтобы зло оттолкнуть Аккермана от себя, однако последующие слова мгновенно остудили его пыл. — Пятнадцатилетний ты, которого я спас в Шиганшине, не был таким. Армин замер – то, что ему почудилось в голосе Аккермана, было ничем иным, как сожалением, и мысль совершенно безумная, но такая очевидная озарила его сознание. Он суетливо поднялся, небрежно отодвинув стул в сторону, и подался чуть вперед, сокращая расстояние между их лицами. — Тот я нравился вам больше, не так ли? — в его голосе не было обиды или разочарования, только голая констатация факта, приправленная уверенным кивком головы, будто Леви и так уже во всём признался. Аккерман впрочем, с ответом не спешил, настороженно рассматривая Армина. Он впервые осознал, насколько этот парнишка повзрослел – лицо его осунулось и потеряло прежний румяный оттенок, широкие брови были чаще нахмурены, чем нет, а голубые глаза больше не прятались за раздражающей челкой и теперь смотрели открыто и уверенно. И всё это в совокупности отзывалось в Леви такой знакомой тупой болью, что он непроизвольно нахмурился, застав Армина врасплох. Сложно сказать, что именно заставило его сорваться. Леви резко вскинул руку и схватил его, ощутив под пальцами бритый, колючий затылок там, где прежде были мягкие локоны волос, придававшие его лицу детскую простоту. Леви непроизвольно выругался и заметил, как застыл Арлерт, ожидая его дальнейших действий. Парень на удивление не выглядел ни взволнованным, ни удивленным – весь его вид говорил, что он должен был вот-вот докопаться до непреложной истины, разгадать очередную загадку. И поняв это, Леви только сильнее сжал пальцы и притянул его к себе, сталкиваясь лбами, благо, рост был единственным, в чем низкорослый Арлерт не поменялся. — Тот ты, Арлерт, был похож на живого человека...

...когда мы все, казалось, забыли, что значит быть людьми.

Леви не договорил, коротко прижался своими губами к его – холодным и сухим, в очередной раз убеждаясь в том, что человек перед ним был скорее мертв, чем жив. Даже в таких мелочах. Однако прежде чем он успел разочарованно отстраниться, Арлерт ответил – податливо и мягко, не перенимая на себя инициативу, но и не давая Аккерману прекратить. Он чувствовал, как мужчина всё ещё сомневался в правильности происходящего, но и не отталкивал его, что было хорошим знаком. Армин первым мягко отстранился, с особым удовлетворением вслушиваясь в сбивчивое дыхание Леви, оседающее на его губах. Он прикрыл глаза, собираясь, и, наконец, произнёс: — А на кого я похож теперь, капитан? Леви, казалось, колебался, но, в конце концов, тихо произнёс: — На чертову эрвиновскую копию, которую я не смогу спасти, Арлерт, — в его голосе было столько горечи и невысказанных чувств, что Армин почти поморщился от сожаления, но тут же себя одернул, понимая, что Леви была нужна не жалость. Он мягко взял его руку, твердо сжимающую его шею, и уверенным движением прижал к собственной щеке в самом доверительном жесте, на какой только был способен. Может, Леви и был прав. Может, Армин растерял всю свою человеческую сущность на пути к победе. Оставил на многочисленных полях боя за стенами, отплатил ею за каждую забранную им человеческую жизнь, но Аккерман был не таким. В нём ещё слабо тлела жизнь, несмотря на долгие годы тяжелого, безрадостного существования, и Армин точно знал, кому отдать последнюю часть себя. Кто переживёт многих, и в чьих воспоминаниях он будет жить ещё очень долго. Может, это был единственный шанс Армина продлить жизнь им обоим. — Меня не нужно спасать, Леви, — он впервые позволил себе произнести его имя и почувствовал, как мужчина непроизвольно напрягся. — Позволь теперь мне спасти тебя. Аккерман судорожно вздыхает. И сдаётся.