Не сотвори кумира

Будь хорошим мальчиком, Перси. Если сможешь отлично учиться, станешь, как Билл. Перси кивает, не обращая внимания на хихиканье близнецов. Больше всего на свете ему хочется стать, как Билл, потому что давно знает: Билл необыкновенный, самый лучший, почти недостижимый, но если родители говорят, что у него есть шанс… Он вгрызается в этот шанс зубами; ему нелегко учиться, приходится целые ночи просиживать за конспектами, Биллу учеба давалась легче, к тому же, Билла все любят, а с Перси почти никто даже не заговаривает. И все-таки он становится одним из лучших учеников на курсе, и сразу по возвращению домой Артур коротко треплет его по волосам: — Молодец! Совсем как Билл! У Перси замирает дыхание и слезы едва ли не катятся из глаз; какое-то прежде неведомое чувство охватывает его, будто он попал в сказку, и в этой сказке он совсем как Билл. Но ему нужно бороться, чтобы оставаться в этой сказке, ведь он окончил только первый год. Тебе нужно равняться на Билла. Еще немного — и тебя выберут старостой, как Билла в его годы. Эти слова, как музыкальные рефрены, устилают ему дорогу, они кружатся вокруг него и убаюкивают, подобно колыбельной, вот только из-за этих слов Перси не может уснуть, он ворочается в постели и думает о Билле; в дремотном бреду Билл предстоит перед ним каким-то чудесным светящимся образом, у которого даже не разглядеть черты лица. — Ты, должно быть, ненавидишь Билла? — спрашивает однажды Фред, и Джордж тут же продолжает: — Родители слишком часто ставят его тебе в пример. Обычно ничего хорошего из этого не выходит. Перси ничего не отвечает только потому, что едва не прикусывает язык от негодования. Ненавидеть Билла? Как только можно было предположить такое? Ненавидеть Билла только за то, что он никогда не сможет достичь тех же высот? Это звучит как полная глупость, но глупость почти кощунственная. Билл. Закрыв глаза, Перси сосредоточенно думает о нем. Он никогда не станет совсем как он, его предел — почти как он, но и это становится все сложнее. Билл снова снится ему, он уходит вверх по широкой лестнице, и Перси не может догнать его, хотя бежит со всех сил; и он не чувствует ни капельки раздражения или зависти, только восхищение, кристально чистое, ничем не очерненное. Каждая мысль о Билле теперь вызывает у него какое-то невыразимое томление, болезненный восторг; Билла так много в его мыслях, что они мешают сосредоточиться, но Перси не может — и не очень-то хочет — их отгонять. В череде унылых дней у него должна быть хоть одна светлая мысль. Когда он становится старостой, Артур и Молли сердечно поздравляют его, но никто из них не говорит, что теперь он еще больше похож на Билла. Потому что это, конечно, не может быть правдой; никто не похож на Билла, и Перси, даже повторив все его заслуги, все равно не будет первопроходцем. Думая об этом, Перси смотрит на Билла — тот лежит на расстоянии вытянутой руки на старом продавленном диване, неожиданно домашний, неожиданно — пусть обманчиво — близкий. Билл приехал в самый разгар летних каникул, и Перси до сих пор не поговорил с ним толком — боялся, не смел подойти: вдруг Билл скажет ему, что разочарован, что ждал большего. Но сейчас Билл ничего не может сказать ему — он спит, одна его рука свешивается почти до пола, в уголке рта застыла капелька слюны — все как у простых смертных. Перси смотрит на его приоткрытые во сне губы. Это умница Билл. Если постараешься как следует, пойдешь по стопам Билла. И вот теперь Билл перед ним, как снизошедшее божество, хоть сейчас в его облике нет почти ничего божественного. Перси знает, что это обманчивый вид. Билл спит и ничего не слышит. Перси подкрадывается на цыпочках и садится рядом, слушает его размеренное дыхание. Никто ничего не увидит. Он наклоняет голову и прикасается губами к губам Билла — сам не зная, зачем; это смутное, непреодолимое желание находит свой неожиданный выход, и разноголосый шепот Билл, Билл, Билл, наша гордость снует внутри его головы. Билл открывает глаза. Перси не успевает отстраниться, он пропал. — Перси? Что ты только что сделал? — очень серьезно спрашивает Билл и садится, в его глазах больше ни тени сна. — Перси? — повторяет он ласковей, кажется, надеясь, что ему почудилось, или что все это было случайностью, недоразумением. — Что это было? Перси мотает головой, отчаянно отрицая очевидное, и отступает назад; ему хочется убежать, но за дверью он встретит родителей и братьев, и они сразу все поймут, и станет только хуже. В конце концов, близнецы были правы. Перси слишком часто думал о Билле. Ничего хорошего из этого не вышло. — Ну, не глупи, — говорит Билл. — Я вовсе не злюсь, или что-то в этом роде, — очевидно, он видит в глазах Перси панику. — Всем нам иногда приходит в голову что-то странное. Меня ты можешь не стыдиться. Конечно, Билл не будет смеяться над ним и никому ничего не расскажет, потому что он самый благородный, самый лучший, самый… Знакомая мантра захлестывает его, и Перси чувствует, как слезы выступают на его глазах — от благоговения, но одновременно и от какого-то запоздалого стыдливого прозрения. Прозрения о том, какую нелепость он совершил. — Все будет хорошо. Не надо слез, — Билл заключает его в кольцо своих рук и что-то продолжает говорить о «ничего страшного не случилось», и «я никогда не стану думать хуже о тебе», и «мы со всем разберемся», и в голове Перси все мысли смешиваются в какую-то невообразимую кашу; он знает только, что никто уже давно не обнимал его так — в своей гонке за недосягаемым Биллом он отстранился от всех, кто был ему близок. И вот — оказалось, Билл не такой уж недосягаемый; совсем наоборот — волею судьбы, он первый, до кого Перси смог дотянуться, и сейчас, впервые за долгое время Билл, держащий его в объятиях, кажется ему совсем не божественным, не блистательным, не исключительным, а просто родным.