Гнилые клумбы

      Вы когда-нибудь задумывались о существовании человека в мире? Зачем он живёт, зачем дышит? Кажется, этот вопрос мучил Дэвида Лаудара ещё во времена, когда он не знал, чему равен квадратный корень из ста или же столицу Алжира. Именно поэтому многие считали Дэвида странным ребёнком и, возможно, правильно делали. Вместо того чтобы отдавать всю свою душу играм и детским потехам, коими страдают его сверстники, мальчишка любил сидеть под столом и рассуждать о том, о чём обычно не рассуждают даже взрослые люди, утопая в своей грязной рутине. Ну, знаете, эти стандартные будни и выходные, от которых уже тошнит. «У меня от вас несварение», — именно так говорил Дэвид, смотря на скучных взрослых. Знакомые родителей юного философа называли их чадо избалованной, высокомерной крыской, добавляя в постоянстве это надоедливое и лицемерное «не в обиду вам и вашему воспитанию». Фу! Какие противные, нехорошие люди. Дышат в постоянстве своим бетоном и электричеством, а потом ещё и жалуются на маленького, ни в чём неповинного ребёнка, называя его крысой лишь за то, что он очень уж любит посидеть под столом, а не на диване или тёплой кровати.       Именно это сделало Дэвида одиноким в свои двадцать два. Ни разу нелюбивший, ни разу нелюбимый, но гонимый всем чёртовым светом он научился видеть людей насквозь, изучать их так аккуратно и внимательно, как изучают жилы трупа. Он был человеком прямолинейным и всегда всем открыто говорил о чужих недостатках, будь то лишний вес или кривоватый нос. Именно этим он и отталкивал от себя других, но жаловаться особо-то и не смел, ему было и так вполне себе неплохо. В одиночестве. Один на один со своим ноутбуком. Но всё же в этом мире была группа людей, которая любила его — его читатели. О чём могла писать такая гуманная личность, как Дэвид? Если так подумать, то писал он обо всём: о чувствах, о людях, о сражениях, о технологиях — в огромном количестве его книг можно было найти что-то для себя. Вы любите фантастику? Тогда как насчёт истории, в которой героев бросают одних в открытом космосе? А может быть, вы предпочитаете романтику и сражения? Что ж, найдётся книга и об этом!        Одним словом, писателем он был странным. Даже в его произведениях не было никакой той изюминки, за которую можно было бы уцепиться, широко распахнуть глаза и прокричать: «Да! Вот она — та книга, которую я так долго искал!». И, кажется, он это прекрасно понимал, но предпринимать ничего не смел. Поэтому читающие его люди могли лишь два-три раза за год упомянуть его имя, а ещё реже порекомендовать его книги своим знакомым. Но и здесь Лаудеру было всё равно! Он лишь тяжело вздыхал, закуривал и ложился спать.       Просыпался он под обед, вновь закуривал и садился писать. Мылся и брился Дэвид очень, очень редко. Лишь тогда, когда его щетина начинала щекотать его ноздри, мешая работе, или же запах пота становился до такой степени едким, что перебьёт запах табака, который пропитал всю комнату: стены, стол, наволочки — всё, что только было возможно.        Раз в три дня к Дэвиду заходила соседка. Хрупкая пожилая женщина «с чистыми губами и душой», как говорил Лаудер. Насколько было известно нашему герою, ей шёл уже седьмой десяток. Внуков она не имеет, а сына и мужа давно уж как похоронила. Возможно, именно поэтому-то она и приносила в эту квартиру кастрюлю супа, прибирала столько, сколько могла и уходила. Ей было некому дарить свою любовь и заботу. А Дэвид даже её имени не знал, да и знать-то особо не хотел…

***

       Сегодня было то ли воскресенье, то ли понедельник. Дэвид никогда не следил за временем и датой, для него вся жизнь являлась лишь каким-то одним, единым пятном, которое неизбежно протекает, оставляя за собой лишь крошечные следы воспоминаний. В любом случае, это не особо-то и важно. Он всё равно пойдёт в продуктовый магазин сегодня.       Чтобы вы понимали, из своей квартиры Лаудер выходил гораздо реже, чем мылся. Чаще всего он заказывал еду на дом, это случалось именно в те дни, когда соседский суп всё же заканчивался; но всё же иногда его ноги так затекали, что сами собой требовали хотя бы минимальной прогулки по городу. И именно в такие дни наш герой надевал свою прожжённую в некоторых местах куртку, дабы скрыть свои небрежные пятна на майке, и выходил до ближайшего супермаркета, что удобно расположился через дорогу, купить себе две баночки клубничного йогурта. Слишком сильно его любил.       И вот, в один из таких дней, наш герой вновь шёл по шумной улице своего района. Толпы людей беспрепятственно бегали, спеша куда-то. Дом, работа, дом, дом, дом и опять работа — вот что было в голове у этих закрученных в бетонной банке людишек. Эта картина не выделялась чем-то особо интересным, а вот желание наконец спрятаться от всего этого сборища народа возрастало в геометрической прогрессии. Были слышны голоса людей, от которых тошнит. Было видно людей, которые разговаривали друг с другом этими голосами, и их тошнило друг от друга. Почему же никто этого не видит? Почему они делают вид, что ничего не замечают? Это была величайшая тайна для Лаудера.       Светофор загорелся зелёным. Дэвид перешёл через дорогу, иногда задевая своим жилистым плечом чужие плечи. Эти прикосновения были ему до ужаса противны, отчего он громко, точно маленький ребёнок, фыркал и ускорял свой шаг, стараясь спрятаться в здании магазина.       Стоя на кассе, Лаудер долго считал в своих руках мелочь, чувствуя при этом на себе ужасные взгляды людей, стоящих позади. Точно голодные звери, они прожигали в нём дыры. Куда же им было так спешить? Неужели этому миру не хватает времени, чтобы просто подождать своей очереди?       — У вас не хватает двух рублей, — проговорила девушка, стоящая за кассой, пересчитав монеты, что подал ей сутуловатый мужчина. Взгляды позади стали ещё более злыми и настойчивыми, но, несмотря на внутреннее напряжение, Дэвиду всё же удалось достать жалкую двухрублёвую монету и протянуть её работнику магазина. Он взял два своих несчастных йогурта и вышел на улицу, проклинаемый народом, который стоял с ним за одной кассой. Ясное прежде небо заполонили облака. Нужно поспешить домой, пока не начался дождь.       «Топ-топ-топ», — звучали каблучки чужой обуви. М-м-м, какой приятный звук… Он слегка успокаивает.       Загорелся зелёный на светофоре, и вновь толпа людей бросилась через дорогу, толкая друг друга плечами.

***

      Раздался противный визг, приглушаемый человеческим криком. Люди повылазели из своих окошек, точно маленькие таракашки, посмотреть, что же произошло на улице. Водитель, по всей видимости, на что-то отвлёкся и не успел вовремя притормозить перед пешеходом. «Обычное дело!», — фыркая, говорили некоторые люди, вновь закрывая свои окошки на ключики. Другие же впадали в панику, начиная набирать номера всех спасательных служб, каких только знали.       Пошёл дождь.       «Кап-кап-кап», — звучали капельки. М-м-м, какой приятный звук…

***

Одинокая могила убитого обществом человека. Обшарпанная изгородь, заросшая травой земля и одна пожилая женщина, томно смотрящая на небрежно торчащую надгробную плиту. — Дэвид Лаудер, — тихо проговорила старушка, протирая лёгкую влагу со своих глаз, — очень красивое имя.