У меня есть имя

Посмотрел Бог на всё, что Он создал, и всё было очень хорошо. И был вечер, и было утро — день шестой.

[…] Лейтенант Галина Читаева всегда мечтам предпочитала планы. Добиться повышения, заработать на тот навороченный кошкодом, шлифануть наконец шрам на носу — всё это пусть и казалось трудновыполнимым и далёким, но было реально, скажем, в перспективе. Уж куда реальнее психического здоровья, полицейской реформы, нормальных отношений с коллективом или хотя бы с частью этого коллектива… На этом этапе размышлений всегда всплывала загвоздка, так что проще было вообще об этом не думать. Загвоздка была на голову выше, лет на десять моложе и если не вся целиком, то фрагментарно всё равно проникала в сознание, словно песок в пляжную обувь. Стряхивая песчинки со ступни Галина ухмылялась тому, как они вообще оказались в этой ситуации. Как капитан с привычной монотонностью бубнил, что купальники можно не брать, что времени на отдых не будет, что это не отпуск, в конце-то концов. Может и не отпуск, ухмыляется шире лейтенантка, но от дела их отстраняют ровно через сорок два часа после их яростного вмешательства, а номер уже оплачен, и только накладнее будет ехать обратно… Да и в чемодане вот завалялся купальник, что ж поделать, если жаркая ловушка снгшного курорта так ловко закрылась вокруг двух простых полицейских? От воспоминаний о том, что было дальше, ухмылка с лица сползает. Конечно, нихуя не прошло гладко: жертвами пяти стадий принятия стали: барный стул с отломанной ножкой — одна штука; барные же стаканы звонко разлетевшиеся по полу — две штуки; сорванный смеситель в душевой кабине — одна штука; внутренняя сторона двери в номер стала первой, кто вышел победителем в противостоянии полицейскому произволу, подведя лейтенантку к пониманию того, что дело сорвалось, да, но. Но, потирая разбитые костяшки, Галина вдруг прижмурилась на солнце и почувствовала себя старой, но счастливой. Она сто лет не была в отпуске. Какие бы механизмы защиты или психические девиации не проходили за те сутки в её гудящей от рефлексии голове, проживать их приходилось — и слава богу — в одиночестве. Восьмая сразу же сбежала на пляж и не показывалась до ужина. А на следующий день они споро поменялись ролями — пока Галина опустошала фуршет, масштабами аппетитов угрожая не только обанкротить отель, но и разрушить всю экономику прекрасного города Сочи, юную сержантку догнало осознание, что они всё проебали. Где-то на этом этапе Галина Читаева взяла матку в кулак и признала, что смотреть на это унылое недоразумение, гоняющее в тарелке размокшие хлопья, просто физически невозможно. Особенно когда солнце высвечивает развёрнутую к окну скулу, обрушивая прямо на Галю контрастные родинки. Напарницу было необходимо выгулять. Не корысти ради, а здоровья для. Вот как-то так они — Галина, Восьмая, и что-то там, что между ними — оказались на безлюдном диком пляже с обгоревшими носами и гудящими от ходьбы ногами. Для протокола: прогулка вышла больше похожей на один из тех дней, когда у напарницы не совпадали смены с Харитоном, и она была вынуждена идти до автобусной остановки вместе с Галей. То есть, чисто технически, они никогда не шли именно «вместе», просто Галя почему-то всегда выруливала из участка в то же самое время и не могла отказать себе в удовольствии плестись на два шага позади, любуясь чужой жопой, и через раз размышлять, является ли это харрасментом. Так, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, они добирались до перекрёстка, где Восьмая сворачивала, а Галина, не оборачиваясь, переходила дорогу. — Чисто технически, лейтенант, мы сейчас на работе? — Подаёт голос напарница, когда они огибают колесо обозрения. Сержантка идёт наступая исключительно на плиточные швы и этим неуловимо подбешивает где-то на краю сознания. — А ты видишь на нас форму? — Щурится Галина, — Пиздец, ну и пекло. Надо было хоть кепку захватить. — Ага, фуражку. Через пару дней дожди обещают — хоть бы успеть накупаться, пока погода не испортилась! Галина пожимает плечами. Пекло стоит такое, что вероятность дождя кажется совершенно призрачной. — Так пойдём на пляж, как раз народ на ужин разбредётся, как доберёмся. Так они и доходят — молча, Галя на два шага позади, Восьмая то и дело поправляет сползающую с плеча сумку, а в разрезе блузки на спине видны острые лопатки и между ними скатывается капелька пота. Ну, это для протокола. Со слов свидетельницы записано верно. В поисках хоть сколько-то безлюдного места они забредают на совершенно дикий пляж — ради него приходится, раскорячившись, спуститься по заросшему сухой травой склону и перелезть груду огромных раскалённых валунов. Однако оно того стоит — из-за идиотского расположения на пяточке песка нет вообще никого. Восьмая расстилает полотенце и садится с краю, оставляя свободной больше половины, снимает блузку и принимается методично мазаться солнцезащитным кремом. На плюхнувшуюся рядом коллегу она на смотрит, только трогает, трогает, трогает плечи, шею, ключицы, поправляет завязочки купальника, переходит на предплечья, локти, кисти. Острые камни позади, разваленные условным полукругом, будто отделяют их от всего остального мира. Здесь — только Галина, Восьмая и что-то там, что между ними. Девушка убирает тюбик в сумку и наконец поворачивается. — Пойдёте плавать? — Ты иди, а я посмотрю. И Восьмая идёт. И Галина смотрит. […] В душе, осторожно поворачивая клятый вентиль, Галина снова думает, на этот раз о том, как внезапно они просто поладили. Думать об этом платоническом «поладили» странно, мысль постоянно норовит свернуть на уже протоптанную нейронную тропинку, в направлении, в котором она и до этого часто думала о Восьмой в душе. Но расшатанный смеситель снова сдаётся под напором воды, падает Гале на ногу и в придачу ошпаривает кипятком и развить эту мысль не удаётся. «Ибо нехуй» — бурчит под нос она. «Поладили». Слово катается на языке, как спелая черешня. Поладили — это то, что Галя берёт и не стесняется исполосованной шрамами кожи. Поладили — это то, что Восьмая берёт и не доёбывает жалостливыми вопросами. По-ла-ди-ли. К моменту, когда Читаева вышла из душа, слово потеряло всякий смысл от частых повторений. Напарница негромко рассмеялась. Она валялась на кровати в солнечном пятне и с кем-то негромко ворковала. Галя хотела попросить её помочь с застёжкой лифчика, даже специально выкопала единственный не спортивный (нейронная тропинка игриво изогнулась буквой зю), но из планшета раздался знакомый голос. — Читаева? Ты хуле там делаешь? — Удивляется Харитон из планшета. — Вы что, живёте вместе? Вообще-то, бюджет выделили на два номера, но они решили сэкономить, наивно полагая, что ночевать будут за работой. Глупо вышло. Мужику напарницы знать об этом необязательно, но… — Да нет, — Усмехается та, бросая на Галю через плечо хитрый взгляд. — У Лейтенанта в номере просто душ сломался. — Вот ведь зараза, даже, считай, не соврала. И отворачивается обратно, продолжает разговор, как ни в чём ни бывало. Тогда Галя наскоро накидывает сарафан и капитулирует из номера, будто ей там и правда не место. Закрывающаяся дверь поскрипывает, словно посмеиваясь, и явно нарывается на реванш. Пляж выглядит точно также, как вчера. Неохотно остывающее после дневного зноя море — бархатное и ласковое — качает Галю, жмётся своей необъятной спиной к её. Лейтенантка рассеянно смотрит в небо над собой, а внутри проводит поиск нравственного закона. Когда с неба окончательно стекает вся краснота, Читаева приходит к неутешительным выводам. Она почти соглашается признать, что ничего путного обнаружить не удаётся, но, скосив глаза на пляж, обнаруживает Восьмую — босую, скованную и с грустными глазами. Ладно, про грустные глаза с такого расстояния точно додумала, всё же соглашается с собой Галя. Неясно, сколько времени Восьмая просидела у воды. Но, пожалуй даже слишком вальяжно выползшая на берег лейтенантка видит в её руках бутылку вина. Открытую, и — Галя считала себя оптимисткой — наполненную уже только на половину. — Из горла пьёте? — Спрашивает напарница, пряча глаза. Галя посмеивается в лёгком недоумении и вцепляется в протянутую бутылку, как… По той самой протоптанной нейронной тропинке ковыляет единорог. Он подсказывает, что так же хватался за Ноев ковчег, перед тем, как его снесло течением. Запнувшись на пару секунд, он печально добавляет, что всегда мечтал о собственном драг-шоу. Лейтенантка смаргивает. Восьмая сидит перед ней всё в той же зажатой позе, пахнет вином и кремом от загара и выглядит так, будто хочет извиниться, хотя никто из них до конца не понимает, за что. Правильная до тошноты напарница и алкоголь, её открывающая плечи блузка и шевелящий её солёный ветер, сумеречный пляж и горящий Сочи позади, размышления о нравственности и неясного происхождения единороги — все эти обстоятельства пробивают уже на откровенный смех. Галя падает на песок и спешно отхлёбывает. Глупость какая, неловкий курортный роман, как это обозвать-то… Трагикомедия! Вино стекает по пальцам. А напарница поднимает тёмные глаза и слизывает его одним быстрым движением. На секунду показалось, что раскалённое Сочинское солнце опустилось не за горизонт, а прямиком Гале под диафрагму. Мелькнула мысль о том, что, если она здесь сейчас откинется от сердечного приступа, Восьмой предстоит написать очень странный отчёт. …Она пьёт жадно и небрежно, позволяя горьким каплям щекотать подбородок и горло. Спутница схватывает на лету: наклоняется ближе, собирает языком красные потёки, обдаёт тёплым дыханием ключицы. И это так тупо, так сладко и так по-девчачьему, что больше напоминает одну из тех мечт, которые лейтенантка так упорно гнала из головы. И чего ради? Ради того, чтобы реальная Восьмая вцепилась в короткие волосы на её затылке и втянула в такой агрессивный поцелуй, какие Галя не представляла даже по синьке. От того, как неохотно спутница передаёт инициативу, сдаётся и сладко стонет в губы, от того, как это всё реально, осязаемо, по-настоящему, ей окончательно срывает клапаны. Целоваться в прибое в целом так же пиздато, только на смену горечи вина приходит горечь соли, а Восьмая быстро замерзает. Галя старается согреть её поцелуями по голой коже, хаотичным маршрутом локоть-лобок-живот-рёбра, но вдоволь наотплевавшись песка, всё же даёт ей обратно одеться. Щека Восьмой на груди — тёплая и влажная. Галя рассматривает её мягкие черты, будто видит их впервые. Будто море обточило их, как осколки стекла, и на смену строгой напряжённости внезапно пришло умиротворение. Резкий разлёт бровей, острый носик, поджатые губы — всё это, привычное, и, безусловно, привлекательное, округлилось, размылось, как акварелька. Галя любуется и считает родинки. — Эй, Восьмая, глянь сюда. — Девушка лениво поворачивается к ней другой щекой и сбивает со счёта вздохом смирения. — Слушайте, а почему всё-таки Восьмая? — Наткнувшись на недоумённый взгляд она поясняет с непривычной робостью — Ну, фамилия у меня, допустим, Девяткина. Мою сестру вот однокурсники зовут девяткой. — Реально? — Галя находит родинку за ухом, стараясь игнорировать чувства, которые нарастают внутри по ходу этого странного разговора. — А вы типа не знали? — Откуда мне знать, как зовут твою сестру. — Игнорировать предполагаемое смущение становится всё сложнее, она продолжает, не дав напарнице сказать, что она спрашивала не об этом. — Восьмая — потому что ты мой восьмой напарник. Мне тогда Тимур сказал, что ко мне сержанта приставили, и уточнил, восьмого, вроде? Восьмого, говорю. Так и получилось, что ты — Восьмая, кому приходится меня терпеть. — И добавляет, подумав, — Восьмая, кого приходится терпеть мне. Галя успевает подумать «Только ничего не отвечай, молчи, не порти момент, я не хочу знать твоего мнения по этому поводу, я хочу лежать и считать, так что молчи и не двигайся…» прежде чем Восьмая отвечает: — Вы поэтому не стали запоминать, как меня зовут? Думали, мы не сработаемся, и я свалю? — Можно подумать, мы прям сработались. — Филосовски замечает Галя, переводя взгляд на звёзды. Они непривычно ясные на фоне Самарских, но даже с их помощью разговор проясняться не спешит. — И вообще, с чего ты взяла, что я не знаю твоего имени. — Я бы оценила наше сотрудничество, как удовлетворительное, а продуктивность в работе — более чем удовлетворительной. Когда вы не отвлекаетесь на ругань с начальством, мы отлично расследуем всю нашу душноту. — И вот ты сейчас будешь рассуждать о душнарстве? Дважды подряд сказав «удовлетворительно»? В одном предложении! Напарница переворачивается на спину и тоже поднимает взгляд в небо. — Меня зовут Карина. — Очень приятно, Карина. Я Галя. — Очень приятно, Галя. Будем знакомы. Пару секунд море шумело у ног, словно сдерживая смех, и тогда они тоже синхронно засмеялись. […] В шесть ноль восемь раздался звонок от капитана. Общий смысл его слов заключался в приказе в местный участок больше не лезть, сидеть на жопе ровно и ждать экстрадиции их живчика из солнечной Абхазии. Амплитуда, с которой начальство вертело и их, и их отсутствие на хуе, поражала воображение. Тот факт, что они вообще-то приехали работать, уже даже успел подзабыться — настолько бесполезны они были в сложившейся ситуации. Это стремительно подняло волну негодования. Галина даже успела покрутить в голове мысль о том, что их для того и отправили — то ли примазаться, то ли отмазаться, одним словом, успешного раскрытия дела никто не ждал. Позлилась немножко на то, что двух самых смышлёных полицеских ни во что не ставят по причине «бабы», а нормальные дела приходится, блять, выгрызать, а потом уснула, не додумав, когда это смазливая Восьмая, ну в смысле Карина, успела подняться до «смышлёной». В шесть сорок три пришлось снова поднять трубку. Не разлепляя глаз Галя настроилась выслушать порцию нового бреда от капитана, но заговорил Тимур. Годы дружбы давали свои плоды — как сказал бы Тим «пассивки» — во-первых, вот этот словарик геймерского сленга, загрузившийся в голову на место воспоминаний о дне рождения матушки. — Настольное зеркало было очень тебе дорого? — Галя вздохнула. Во-вторых, в одной только интонации она услышала усталость после ночной смены, увидела, как он трёт свои раскосые глаза и почувствовала, как беспощадное июльское солнце вжаривает в грязные окна её квартиры. — Кочарыжка в порядке? — Конечно, что ей сделается… — Галя живо представила её наглое мордало и как друг чешет нос. По голосу можно было предположить, что он, как минимум, лукавит. Да и кошку свою она знала достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: зараза зассала уже вообще всё. — Веник под раковиной. Возможно, если ты подметёшь достаточно хорошо, скостишь срок несчастий с семи до пяти. Тимур мягко усмехнулся где-то за две тысячи километров. — Так вот, как ощущает себя какой-нибудь средний ипешник, пойманный на неуплате налогов. Но, товарищ полицеская, в свою защиту хочу сказать, что, технически, зеркало разбил не я, а Рыжка, а она уже живёт с тобой, так что дебаф в виде несчастий её вряд ли пугает. Галя тоже негромко засмеялась и обернулась на соседку. Карина — ка-ри-на — лежала к ней спиной и её волосы на подушке снова казались золотыми. — Я бы больше переживал о том, что если ты ещё задержишься — вся Самара покроется слоем ссанины. — Продолжил Тимур. Усталость в голосе почти заместилась весельем, к тому же на фоне прибавилась характерные звуки подметания. — То есть, ничего не изменится? — Вернула шутку Галя, улыбаясь правильности своей догадки. — Ладно, давай, а то у меня ещё куча дейликов, а шея уже затекла. Жду фотки шашлыков! И сбросил, как обычно, нормально не попрощавшись. Проще говоря, когда Карина повернулась к ней, совершенно не спящая, а даже скорее наоборот, неприлично свежая для почти семи утра, Галя тоже уже не спала и по лицу соседки моментально заподозрила неладное. — Доброе утро, Галя. — Послышалось с соседней кровати, и в том, как она произнесла её имя послышалось столько нежности, что та даже на секунду подумала, что хитрая моська была наваждением. Но Карина резко села в кровати, потянулась и не предполагающим возражений тоном сказала — Собирайся, купаться пойдём. — В семь утра? — Почему-то испуганно пискнула Галя. — Ну да. Солнце мягче. Можно обойтись без крема от загара. — И чем тебе не угодил крем от загара… — Пробубнила лейтенантка, вслед за подругой выбираясь из кровати. — Он горький. — Пожала плечами Карина так, будто это должно было всё объяснить. Зелёные цифры на электронных часах сменились на 07:00. Галя вздохнула, и пошла на балкон за купальником. Всю глубочайшую мудрость Карининых слов она понимает только спускаясь поцелуями к её ключицам. О боги — мелькает в голове — это что, блять, такой флирт? Приходится оставить яркий засос между грудей, за наглость. И пусть кожа действительно не горчит, за то она солёная. Но, пожалуй, за всю Галину не богатую гастрономическими изысками жизнь это — самый приятный вкус. Следующим переломным моментом становится то, что Карина оказывается катастрофически не знакома с фольклором. Обнаруживается это на подъёме на набережную, примерно на четвёртой снизу ступеньке, когда небо уже почти целиком затягивают тяжёлые серые облака. — Да в смысле! И ты стоишь на берегу в синем платье? — Карина молча изучает лейтетантку пресловутым смеющимся взглядом — Пейзажа краше?.. Ну? Да быть не может такого! — В первые слышу, — Качает она головой, улыбаясь. — Как-то так вышло, что никто в моей семье не сидел в тюрьме. — Да ты что! — Галино лицо отражает одновременно скорбь и гнев, а забытая сигарета тлеет в угрожающей близости к пальцам. — Трофима сейчас в шансон записала? Продолжать публичную экзекуцию над классикой бессмысленно, но очень смешно. Искорки веселья в Карининых глазах отлетают Гале в нос, пощипывая слизистую и заставляя морщиться. Она неспешно делает последнюю затяжку, и первая капля дождя идеальным прицелом сбивает с бычка пепел. Под тёплым летним ливнем они добегают до туристического центра, Галя загребает ногами воду в лужах так, чтобы как можно сильнее обрызгать Карину, а та смеётся, то и дело одёргивая синий подол, липнущий к ногам. Мышцы, особенно в ногах, после долгого плавания отзываются на каждое движение, но эта боль приятная, как после хороших учений или качественного спарринга. Чёрт знает, сколько они провели на пляже, но завтрак пропустили точно, это было ясно, как сочинское небо. Ну, сочинское небо в любой другой день, кроме сегодняшнего. На набережной они остаются будто совсем одни — гости и полноправные хозяева южного курорта суетятся в кафешках, хаотично разбросанных на первой-второй линии. Море шумит под ногами, словно беснуясь с ними за компанию, исколотое дождевыми каплями, загребает их внутрь себя, чтобы сделать частью такой же большой и неспокойной воды. Карина хочет на колесо обозрения, но в дождь оно не работает, так что девушки усаживаются поодаль, принимаясь обгладывать варёную кукурузу. Галя снова заглядывается — на торчащие сквозь мокрую ткань коленки и соски, на влажную впадинку между ключицами и слипшиеся треугольниками ресницы, снизу вверх и обратно, и страшно хочется её поцеловать, проверить, смыл ли дождь соль или нет, но как-то стрёмно. И тогда Галя замечает. Дело в том, что Карина тоже смотрит. И это пробивает, как ножевое, это становится таким невероятным открытием, что к щекам подступает подростковый жар, и хочется прокашляться и проморгаться. Каринин взгляд такой, что никто никогда от большого взрыва до тепловой смерти вселенной не имел права о таком даже мечтать, не то, что видеть, и уж тем более быть причиной… Это было выше Галиных сил. И когда Карина неглядя попадает огрызком кукурузы в мусорку, Галя кидает свой следом и даже не оборачивается, по звуку понимая, что успеха подруги не повторила. За то она схватила её за руку и ощутила между их пальцев крупицы кукурузной соли. Пауза затянулась так надолго, что она почти сформулировала, как предложить бросить всё и сбежать забугор, в какую-нибудь глушь типа Детроита, наверняка там не хватает хороших копов. Карина всё смотрела, и смотрела, и смотрела, а потом наконец сказала: — Какое же тупое у тебя сейчас лицо. […] На колесо обозрения они приходят первыми и единственными посетителями. Смешной рыжий парниша-администратор сосредоточенно тыкает для них кнопочки и дергает рычажки, коих такое количество, словно их собирают в космос. Что там настраивать-то? Это круг, у него, ёпта, два направления — в одну сторону и в другую. Впрочем, у стиралки тоже дохуя и больше режимов, мысленно возражает самой себе Галя, а конструкция, вроде, не сильно отличается. Хоть парниша и добродушно улыбается, но то и дело бросает выразительные взляды а-ля «вот вам неймётся-то». А Гале неймалось. Неймлось? Надо было, короче. Кабинки поднимались на достаточную высоту, чтобы с земли было не видно, что происходит внутри. А если бы кто-то больше тыкал и дёргал, чем закатывал глаза, они бы уже давно сидели внутри и предавались грехопадению. Большому и чистому. Но планам зажать подругу, любуясь видами, сбыться было не суждено — причём против Гали выступило абсолютно всё. Карина сразу, как заворожённая, прилипла к стеклу и не реагировала на недвусмысленные прикосновения. Минуты две кабинка набирала высоту, покачиваясь и скрипя, погрузила их в плотный туман, а после понесла выше. С каждым мгновением разглядеть хотя бы, где начинается море, было всё труднее, но Карина упорно пялилась в окно, а Галя гладила её коленку. — Ну как? — Спросила наконец она, когда окончательно сдалась дезориентации, не понимая даже, поднимаются они ещё или уже спускаются. — Тоже в своём роде красиво. — В своём роде… — Протянула Галя. — Вот так стремишься наверх, думаешь, лучше разглядишь оттуда, что там — дальше, а дальше… Нихуя нет. На самом-то деле. — Так ещё и очертания привычного, ну, того, что снизу было, теряешь. — Наконец повернулась Карина. Галя открыла рот, чтобы ответить, потом закрыла. Пару раз укусила внутреннюю сторону щеки, снова открыла рот и вздрогнула от вибрации в кармане. Капитан прислал скрин билетов: они отбывали домой завтра днём. […] — Ну, как проведём последнюю ночь? — Спросила Галя, включая лампу. Нарушать летний сумрак большим резким светом не хотелось. — Последнюю ночь… — Кивнула задумчиво Карина. Галя интерпретировала это по-своему и отмела все дальнейшие вопросы с подтекстом. — Хочешь, посмотрим что-то? — Однако подтекст был настойчив и всё равно неуловимо проникал. — Ну, или можно поиграть во что-то. В настолки. — Быстро исправилась Галя. — Например. — Можно и в настолки. — Кивнула Карина. — Или спустимся в караоке? — Давай. — Неумолимо согласилась она. — Ты хочешь? — В конец растерялась Галя. С её опытом допросов, зайти в тупик именно в этой ситуации было неожиданней всего. — Ты вообще хочешь что-то? Или ляжем спать? — Я могу чем угодно заниматься. Чем ты захочешь. — Я что, наткнулась на какой-то скрипт? Приём-приём, вызывает земля! Ну чем ты себя развлекаешь в свободное время? Чем вы с Харитоном занимаетесь, в конце концов? И тут Карина подняла на неё такой взгляд, что она против воли сделала пару шагов назад. Не стоило этого говорить. Вообще не стоило ничего говорить. Никогда. Надо было просто с самого начала включить скота пиллигрима против всех. С подтекстом. — С Харитоном мы обычно играем с его собакой. Время остановилось примерно на две вечности, обе из них ушли на попытку вдохнуть, а потом Карина улыбнулась. — Но собаки у нас нет. — Прохрипела Галя, всё ещё сражаясь в воздушным потоком, никак не желавшим вместиться в лёгкие. — Но собаки у нас нет. — Всё так же улыбаясь пожала плечами девушка. Галя обречённо упала на кровать. — Ну и что с тобой делать? Страшная советская люстра, неумолимо нависавшая сверху, подсказывать не спешила. В этой комнате хоть кто-то, хоть кто-нибудь, всё равно кто, собирается нормально отвечать на её вопросы? Кровать медленно просела под чужим весом. — Разве нам не о чем поговорить? — Почти ласково протянула Карина. Ну приплыли. Теперь вопросы задаёт она. Эту провокацию нужно остановить, причём остановить срочно, пока не дошло до «Что между нами?» или не дай бог «Откуда у тебя этот шрам?». — Просто говорить? О чём?..— Пробурчала она, всё ещё обращаясь к люстре. — Я думаю, можно придумать занятие и поинтереснее. — Мы до сих пор толком ничего друг о друге не знаем. — Возразила Карина. — Я знаю о тебе достаточно. — С этого ракурса Галя нашла новую родинку, которую раньше не видела. Вот что удивительно — она думала, что пересчитала и перецеловала их все. — Но если хочешь, можешь поведать мне о любимой поп-певичке, тональнике или как однажды ты мерила джинсы, ну написано — эска — ну не может такого быть, они в своём Китае уже совсем с ума посходили, ну эска и не застёгивается! Без негатива. Я даже для разнообразия вникну. — С негативом. И вникать она совершенно не собирается. — Ты имеешь в виду, что находишь меня поверхностной? Или что тебе просто неинтересно, какую музыку я люблю и каким тональником пользуюсь? — Ну мы же договорились, без вопросов, они у тебя тупые, подруга моя, ну твою мать. На это вообще надо отвечать? — Я этого не говорила. Ты не обижайся только, пожалуйста. Сдаюсь, сдаюсь, — Галя подняла руки в подтверждение своим словам, — Ты же не просто так просиживаешь часы в нашем участке. Наверняка академию закончила с отличием, книжки читаешь, подкасты смотришь, да, я тоже. Проехали. Давай говорить. Это очень интересно. — Галя протянула ей мизинчик. — Ты говори, а я буду слушать. Давай? — Книжки, подкасты… — Карина погрузилась в явно очень умные мысли. Мизинчик — между прочим, интернациональный жест примирения! — так и остался проигнорированным. — Я поняла, почему мы почти не говорили эти дни. Как только ты открываешь рот, ты сразу становишься Галиной Читаевой из участка. Галя издала какой-то невнятный звук и приняла горизонтальное положение, чтобы заглянуть собеседнице в лицо. — Раз уж зашла речь о книгах, — Нет не заходила, она их просто для примера упомянула, и если кому-то не хватает мозгов понять такую очевидную мысль… Вот теперь она потихоньку превращается в Галину Читаеву из участка, но это, чисто для протокола, полностью Каринина вина! — Я тут вспомнила одну очаровательную историю. Галя закатила глаза. Карина решила прочитать ей лекцию о своей биографии, погрузить, так сказать, в лор, и она это сделает вопреки всему, вот что произошло. Сиди и вникай, потом опишешь это в отчёте, сдашь улики (бутылку вина, синее платье, горсть песка) в хранилище, оформишь дело и можешь идти домой. — В общем, дело было на третьем курсе. Позвал меня на свидание один там мальчик, причём в приличное место позвал, сам в пиджаке пришёл, от остановки проводил, в общем, всё серьёзно, настоящий джентельмен. И вот мы садимся, я открываю меню, а он говорит мне: прежде чем мы продолжим, я должен кое-что узнать. Ну, думаю, удивляй. Удивил. Смотрит на меня, как на школьницу, очки поправляет и выдаёт: «Чем меньше женщину мы любим…» и молчит. И я молчу. — Ну? — Вот и он говорит: ну? Пушкин, Евгений Онегин, знаешь? Что-то слышала, говорю. Не скажу, что у меня обширный опыт общения с сумасшедшими, но и свидание это в моей жизни было не первое, скрывать не буду. — Галя хмыкнула. — В общем, не помню уже как, но в итоге выяснилось, что интересовало его продолжение. «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей и тем её вернее губим…» — и дальше по тексту. Я уж было подумала, что он это к тому, что мало кто знает часть про «так точно думал наш Евгений, бла-бла-бла, жертва бурных заблуждений», короче — неправда это, он вот не такой и так не считает. Ну как Евгений, то есть. Галя широко и громко зевнула. — А можно как-то сократить часть с литературным ликбезом? — Нет. — Отмахнулась Карина. — В этом как раз вся суть. Он остановил меня на полуслове и говорит: ого, круто! Я всегда проверяю так девушек на первом свидании: если она продолжает «тем больше нравимся мы ей» — я сразу закрываю счёт и ухожу. Какой счёт, думаю, я ничего и заказать-то не успела… В общем, поинт был в том, что это же Пушкин, он не мог написать «тем больше», он написал «тем легче»! А с теми, кто этого не знает, он не готов продолжать отношения — этот гигант мысли, этот чувак! Понимаешь? — Смутно. — Честно призналась Галя. — Ну так что, в итоге — ты умная, он очарован, вы живёте долго и счастливо? Чувака звали Харитон? — Ну хватит. В итоге он действительно растаял, долго нахваливал мою начитанность, а потом я сказала, что не готова продолжать отношения с человеком, который таким образом самоутверждается на дэйтах, и не дай бог действительно подобным образом судит по людям. Это надо же, из-за одного слова! Разве так можно? — Действительно… — Протянула Галя. — Короче, эта история о том, как ты ушла со свидания из-за одного слова? — Нет, это история о том, что в любую игру можно играть вдвоём. Молчание затянулось надолго. Галя усиленно хмурилась. Ей казалось, будто Карина и правда пытается донести какую-то важную мысль, но то ли попытка была изначально провальной и всё это звучит, как бравада малолетки о том, какая она не такая как все, либо она просто упускает что-то важное в силу своей неотёсанности. Здравый смысл подсказывал ей, что правда, как обычно, где-то посередине, но все остальные чувства упорно подталкивали к первому варианту. Ну, они хотя бы покинули красную зону опасной близости к вопросу о том, что между ними. Галя выдавила единственную связную мысль из тех, что бурлили в её голове: — Меня должен порадовать тот факт, что я трахаю человека, читавшего Пушкина? — А, нет, вот они снова в красной зоне. И кто виноват на этот раз? — Нет, я не… — Карина запнулась и почесала нос. — Я про… Честно говоря, я уже и сама запуталась. Галя почти нашла в себе силы засмеяться, но Карина решила продолжить себя топить. — Я поверхностная, ты поверхностная, все поверхностные. Я не знала в своей жизни ни одного действительно сложного человека. — Она задумалась на секунду, снова не дав Гале времени посмеяться, — Ну, кроме моей сестры, но и у неё объяснение есть, если так подумать. Скажу честно, я понятия не имею, что ты видишь, когда смотришь на меня. Иногда мне кажется, что ты влюблена, как четырнадцатилетка, иногда — что ненавидишь меня… Что характерно, тоже как четырнадцатилетка. — А вот тут уже смешно быть совсем перестало. — Иногда мне кажется, что ты воспринимаешь меня как лишённое субъектности домашнее животное. Неконкретное. Какое-то. Иногда — что ты будешь за меня убивать. Я никогда не уверена на сто процентов, вот если прямо сейчас на нас нападёт какая-нибудь банда, будет ли Галина Читаева прикрывать мою спину? Но при всё при этом, знаешь что? Я всегда со стопроцентной вероятностью могу спрогнозировать каждую твою реплику. Я точно знаю, с какой интонации начинается подкол. Я чувствую, как буду писать за тебя отчёт, ещё до того, как ты отправишь имейл. Я каждое утро вижу в окно, как ты опаздываешь в участок, и по объёму стаканчика кофе, который ты держишь в руках, понимаю, какой это будет день. Вот такой парадокс. В ответ на эту тираду Галя только сморщила нос и нечаянно прокусила щёку до крови. Потом пару раз шумно выдохнула и сказала неоспоримое: — Это не то же самое. — Это оно. Поверхностность. — Всё. Хватит. Мы сбили весь настрой, красивого прощального вечера не будет, а завтра рано вставать. Выключи, пожалуйста, свет. — И что ты будешь делать дальше? — Карина даже не шелохнулась, хотя до лампы было рукой подать. — Сейчас — чистить зубы и думать о глубине твоей души. Потом — спать и видеть сны о широте твоей личности. Потом мы поедем на вокзал. Приедем в Самару, ты напишешь за меня отчёт о нашей чудной поездке, а потом поедешь играть с Харитоновой собакой. — На этих словах Галя пересекла комнату и наконец-то захлопнула дверь в ванную. Вся эта словесная эквилибристика её порядком утомила. — Ну нет, — глухо засмеялась Карина за дверью, — Я сначала поиграю с собакой, а отчёт подождёт до послезавтра. Никто из нас не поедет на работу прямо с вокзала, не ври себе! Галя включила кран на полную и сунула лицо под воду, чтобы больше ничего не слышать. […] До поезда было ещё считай полдня, но тянуть с выселением не хотелось. Галя сложила шмотки — осталось только закрыть чемодан — ради приличия застелила постель, взяла соседкин планшет и вышла из номера. Злополучная дверь не закрылась с первого раза, со второго, а на третий жалостливо скрипнула и повисла на нижней петле. Галя показала двери средний палец: наконец она отомщена и можно спокойно уезжать. Однако уезжать всё ещё не хотелось. Запах озона в воздухе перебивал аромат сосисок из столовой, но есть не хотелось тоже. Дощатый пол террасы с самого утра покрылся тёмными точками, которые всё прибавлялись и прибавлялись. Стук капель даже немного умиротворял, Галя растянулась в кресле под козырьком и принялась писать идиотский отчёт, но дёргающая в искусанной щеке боль вернула её в реальность, в которой она тупо пялилась на вчерашние селфи. Её любимое — то, где Карина улыбается, сжимая в руке стакан перемолотого с соком льда, а она сама вышла чуть смазанно, потому что дёрнулась убрать чёлку, но тоже выглядит непривычно довольной. На фоне играет Трофим, шумит перевозной вагончик с кукурузой и прибой, но на фото этого, конечно, не слышно. Когда настоящая, до дрожи спокойная Карина возвращается с завтрака, Галя поднимает глаза и тут же жалеет. По губам и по глазам, по позе, по запаху она читает назревающий Серьёзный Разговор с большой буквы. По её скуле сбегает дождевая капелька. Вспоминается непередаваемый тон матери, которым она говорила «Галочка, все мужики ублюдки и твари». Повторяла она это упорно, долго, с самого детства, желая уберечь дочь от ранней беременности и беспорядочных половых связей. Галочка выросла и решила, что лесбиянка, хотя и предпочитала с материнскими моральными травмами это никак не связывать. Тем более, давно почившая никак не помогла — к своим тридцати трём Галя успела вляпаться в абъюз, узнать поподробнее о домашнем насилии и испытать на себе роскошь груза ответственности за того, кто решил скинуть осколки своей разрушенной жизни на чужие плечи. К своим тридцати трём она отлично поняла: женщины такие же ублюдочные твари, ясно и просто, потому что сама была женщиной, как минимум. Она опускает глаза обратно, переключив вкладку на едва начатый отчёт, и Карина почему-то всё так же молча уходит. Галя же думает о том, что между ними в первую очередь не Харитон Андреевич, не Каринина хвалёная дисциплина и даже не Галин принцип не заводить отношения на работе и даже — она нервно хихикает — не гомофобия, внутренняя или внешняя. Это скорее про бесконечную, хтоническую тяжесть бытия, заполняющую Галю целиком, как наполняет вазу тухлая вода с засохшими цветами, полусгнившими листьями и пылью. Ничего у них не выйдет просто потому, что если Галя заплачет, глядя на море, Карина станет её утешать, а если заплачет Карина, Галя не сделает ничего. Потому что кроме большой и шумной солёной воды ничего не существует. А если это непросто, то и все остальные «потому» не имеют значения. Впрочем, это всё, конечно, софистика. У Харитона на аватарке его тупая собака, он присылает уже пятое по счёту сообщение и Галя в пятый раз его смахивает. В контактах Карины он записан без сердечек и радостных смайликов, но и без отчества — Харитон, вот так просто. И что за имя ублюдское, прибавляющее ему лет этак пятьсот? Он спрашивает «Как там Галина? Не слишком выкобенивается?» и сразу хочется выкобениться так, как только можно. Ветер меняет направление и капли начинают стучать по экрану. Галя оставляет планшет на ресепшене и идёт искать ту, кто оценит её выкобенивание по достоинству. До того самого — их — пляжа она добирается уже насквозь мокрая. Карина пьёт вино. Снова. Галя хочет закурить, но пачка осталась где-то в номере, поэтому она неловко усаживается рядом, и принимает из Карининых рук бутылку. Вино же откровенно паршивое, и погода подкачала, и у неё грязная голова — ну кто осудит её за то, что со всеми этими переменными она никак не может найти слов? — Слушай… — Грядёт катастрофа. Она предчувствует это в том, как складываются её губы, чтобы в очередной раз поднять запретную тему. — Слушаю. — Кивает Карина не оборачиваясь. — А как ты называешь Харитона, — Заткнись, заткнись, закрой рот, замолчи, — Дома? Ласково? — Ладно, уже поздно. — В интимной остановке? — А, точно, вечно вылетает из головы, Гале никогда не бывает поздно заткнуться. Карина внезапно смотрит на неё совершенно спокойно и даже весело. Раздумывает какое-то время, прикусывая губу, и наконец говорит: — Дома, ласково, в интимной остановке — мы обычно просто переходим на ты. — Смешно. — Не смешнее, чем знакомиться, спустя полгода работы. В командировке. — Поясняет видимо, для самых тупых. — Ага. Вместо работы. — Добавляет Галя. Ладно. — Ладно. Теперь серьёзно. — Теперь серьёзно. — Галя вздыхает и рисует кроссовком линию на песке. — Дай мне собраться с мыслями. — Пожалуйста. — Карина пожимает плечами и снова отворачивается к воде. Даже волны будто затихают, поддавшись моменту. Галя делает большой глоток, по ощущениям, последний в своей жизни и наконец начинает. — Послушай, ты права: мы действительно мало разговаривали. И похоже это правда упущение. И я правда собиралась сказать тебе что-то важное сегодня. Я проснулась — что удивительно — в хорошем настроении, я вкусно плотно позавтракала, я написала замечательный отчёт — тут она слукавила. Она написала максимум треть отчёта, но чёрт возьми, как же эта треть была замечательна — Я пришла сюда, а тут ты и этот чудесный вид и даже дождь не бесит. А потом я плюхнулась прямо жопой в мокрый песок. Карина молча изогнула бровь. Вдруг Галя заметила, что один единственный волосок в ней смотрит не в ту сторону. — А все мои вещи уже упакованы и переодеться не во что, — Она неопределённо махнула рукой в сторону отеля — И тут до меня дошло — хэппиэнда не будет. Карина вытаращилась на неё изумлённо, и на её идеальном лице всего один волосок всё ещё торчал вниз. — Ты человек порывов. — Я человек фактов, ты что, не слушала? Я сижу жопой в мокром песке, а хэппиэнда не будет — факты! Обожаю факты. — Какая глупость. — Может и глупость, но… — Это не капитуляция, если это компромисс, ведь так? — Смотри, в чём суть. — Галя задумалась на секунду и воткнула бутылку в песок. — Просто доверься мне и моему обширному жизненному опыту. Она отползла чуть выше на берег, чтобы окончательно не вымочить кроссовки и откинулась на песок. — Ну же, давай, — Наконец она утянула Карину за собой и обняла за плечи. — Вот сейчас, пожалуйста, внимательно. Пару секунд под закрытыми веками плавали жёлтые солнечные блики, Карина ёрзала, а на фоне, где-то вдалеке, лаяла собака. Но потом всё улеглось — песок идеально принял форму их тел, в тишине остался только шум воды, лижущей берег, и молчащая — в кои-то веки! — Карина замерла под рукой. […] И наступило мгновение — ровно одно мгновение — без прошлого и будущего, наполненное только чистыми, искренними человеческими радостями: любить женщину, ощущать сытость, быть мокрым. И прежде чем это мгновение кончилось, Галя приложила все усилия, чтобы испытать столько незамутнённого рефлексией, сиюминутного, безусловного счастья, сколько только было возможно вместить.