Вот, что было не так.

— М-мистер Старк!

***

Питер, если так посудить, вспыльчивый подросток, жаждущий и жаждущий внимания, понимания и ласки взрослого, совершенно не тетушкиной любви и… Выплескивать, правда, это получается лишь в образе Паучка. Маска — и все, ты неизвестная личность, кумир сердец и тот, кого ставят в пример для подражания. Ну, как минимум так хотелось сказать и хотя бы думать, но реальность дает с ноги под ребра и только то, что можно избавиться на время от тетушкиной любви и полетать над городом, порой выговариваясь никому иному, как голубю, что случайно забродил на эту заброшенную многоэтажку, где Питер наблюдал за городом и едва слышно вздыхал. О, а вот и второй его собеседник. Заходящее солнце. Оно уже не такое жаркое и не так слепит глаза, лишь мягко облекая город в желто-оранжевые оттенки. Сразу же, совершенно невольно, вспоминается осенний парк. Желтые листья клена, кои разрастаются почти с ладошку взрослого человека, мирно-мирно иногда падали с массивных деревьев, но в большинстве своем покоились у ног, иногда хрустя под невнимательным школьником, явно опаздывающим на очередной урок или пару. Подносимые ветром, они летят, бывает, ввысь, куда-то, где когда-то оглядывали этот город вновь и вновь, видели пару, так трепетно целующуюся, почти каждый день, видели и их разрыв, слезы, смех, да только оставалось спросить: что они не видели в их короткой, но яркой жизни? Да люди такую не ведут и не чувствую многого, что эти листья!

Ах, мы отвлеклись.

Ярко желтые, бордово-алые и слегка зеленоватые листья, скамейка и обязательно, обязательно деревянная, подкованная черным металлом, и, если честно, многие и вовсе не знают, что это за металл. И стаканчик кофе, ох, желательно латте, книжка и теплый-теплый шарф, который окутывает горло и может даже закрыть полноса, так забавно щекоча и заставляя жмуриться и улыбаться так мягко, что все окружающие не по своей воле улыбаются. Вообщем, солнце было прекрасным собеседником. Все время молчит, будто податливо кивая и давая тихие-тихие советы, а может, солнце и впрямь переживает за неизвестного мальчика, что выплакивает свои проблемы? Правда, если не считать того, что Питер совершенно не знал о том, что в его костюме подслушка и жучок, то ничего бы и не произошло. Питер рассматривал небо, вновь и вновь жалуясь: на Флеша, на школу, на себя, выговаривая все, что было на душе. И от жалоб на такого прекрасного-восхитительного-умного Тони Старка, что совсем-совсем ничего не видит и не знает. Обидно же. Но если так посудить, то Тони скоро сорок семь. Чертовых. Сорок. Семь. Лет. А ему сколько? Да, семнадцать. Питер не то, что годился ему почти в сыновья, а при некотором раскладе вещей, Тони ждал бы уже внуков, а не сыновей или дочерей. Тихий-тихий вздох и мальчик закрывает глаза. Уже часов восемь и на улице значительно стемнело. Правда даже легкая вспышка света остается незамеченной. И Паркер как ни в чем не бывало продолжал свой монолог. — Он же… Такой потрясающий… Такой… Такой… Такой… Что прям сердце отбивает ритм чаще, такой, что… Что… Что хочется очутиться в объятиях и обнимать, и обнимать и обнимать, чувствуя этот запах… Это тепло… И Питер возбужденно-обреченно стонет, раскладываясь удобнее на крыше этого незаконченного здания, совершенно не зная, что последние минуты две Старк лично стоит и слушает его, улыбаясь как-то добро и… Психологи бы увидели, что сейчас будет такая ложь и такой поворот жизни школьника, что лучше бы он пришел без костюма сюда, не давая себя слушать. Ах, да. Он же не знает об этом… — Ты так и собираешься ночевать здесь? — спрашивает Тони, подходя к мальчику, что явно вздрогнул и в голове которого кружился лишь один вопрос: сколько он успел услышать? — М-мистер Старк! — Что? — Нельзя же так пугать, Мистер Старк… И Тони смеется, а Паучок может поклясться, что его смех такой переливчатый и ровный, когда вливается в уши мягко-мягко, заставляя слегка краснеть и завороженно слушать и слушать, надеясь, что это никогда не закончится.

Всему рано или поздно придет конец.

— Хорошо-хорошо. Но это не отменяет двух главных вопросов. — Двух? — Именно. Ты устроил ночевку здесь? И как же тебя угораздило так поклеиться, мальчик мой. — Я не мальчик… — Но согласен с тем, что мой? Тони буквально видит, как осознание приходит к Питеру быстро. Он заливается краской и раньше, если он едва не заикался, что сейчас пойдет все, за что и любят Паркера, за что презирают и гнобят, за все то, что одновременно он хочет вырезать из себя и выбросить, а вроде и благодарить, ведь… — Хватит краснеть, шкет. Иди сюда, раз ты та-а-а-ак хочешь утонуть в объятиях. — А м-можно? — Можно. Тони кивает и добро улыбается, когда мальчик неуверенно его обнимает, уткнувшись носом в шею и так прижимаясь, что дыхание сбивается. Кто знал, что сегодня его впервые поцелуют в щеку эти суховатые губы и пообещают никогда не отпускать, чтобы не произошло? Кто же знал, что Тони нельзя доверять ничего? Особенно свою судьбу и жизнь, а не то, что бы чувства. Но сегодня Питер смог сказать смущенное, тихое «Я л-люблю Вас, М-мистер Старк!», а Тони так нежно-нежно и уверенно отвечал ему на ушко «Я тебя тоже, Питер, я тебя тоже». Они совсем не заметили, как Питер съехал от тети через месяц, но прекрасно заметили, что та явно была удивлена повороту событий, но лишь пожелала удачи, все время наставляя и наставляя, да и просто прося, чтобы он обязательно звонил или писал, выговаривался и обязательно ел вовремя, как и делал уроки. И, если Питер в начале пытался что-то отвечать, то сейчас монотонно кивал, улыбаясь, пока его вновь не поцеловали в щеку и не обняли, вплетаясь в волосы и рвано выдыхая. — Я буду скучать... — И я, тетя Мэй... За плечами у него, разве что, теперь лишь километры. Мучительные и долгие, и не известно, что он сейчас считает: километры от Мэй или километры до Старка.

Но явно этот трепет в душе останется у него на долго.