Отдай себя

Цукияма Шу не знает, когда желание приготовить Канеки на ужин перешло в болезненную привязанность и готовность следовать за ним куда угодно, как собачка. Как ненужная собачка, ведь ее никто не просил следовать за тобой и делать вид, что она счастлива, пусть ты и вовсе не кормишь и не гладишь ее; Цукияме лишь бы оставаться рядом, жалобно скулить побитой собачонкой от горя гнетущего, и ластиться об ноги чужие, чувствовать чье-то тепло: такое незнакомое, неизведанное; такое желанное. Цукияме лишь бы избавиться от одиночества — но не получая ничего, кроме глухого безразличия и жестоко-бесчувственного взгляда из-под светлых ресниц. Цукияма привык получать холод и горечь в ответ на свои чувства; он привык к обжигающему, все чертовы кости своим холодом обжигающему, болезненному бесчувствию dear Канеки. Шу пытается изо всех сил добиться чего-то большего, но не получается, ведь Канеки не дается: отстраняется, избегает; не подпускает к себе слишком близко, когда для отступления уже не будет шансов. Он не доверяется просто так, а особенно — Цукияме Шу. Канеки недоверчив и холоден настолько, что бьет наотмашь: до тихого треска в коленях и дрожащих пальцев рук. Но их связала судьба - сука эдакая, - так что жаловаться некому, и остается только принять. У Цукиямы хорошее терпение и самообладание, и он обязательно завоюет его. Только он будет гладить Кена по светлым шелковистым волосам и шептать слова любви, и тогда Канеки обязательно позволит ему быть с собой. Позволит себе смотреть на него теплым, принимающим взглядом. Позволит стать его миром, стать его светилом в темноте бесконечной ночи этого бренного Токио. Канеки чувствует горько-сладкий привкус в горле, когда говорит с Цукиямой. Шу улыбается гадко, паршиво, вызывая желание проткнуть ублюдка своим кагуне в самое сердце, выгнать из своей комнаты и никогда больше не впускать — и в комнату, и в жизнь. Канеки хочет видеть настоящие эмоции, не приторные и притворные, настоящие. Но получает лишь мерзкую фальшь, от которой хочется скорее избавиться, чтобы та никогда на глаза не появлялась, и чтобы наверняка. Кена раздражает лицемерие Шу: он всегда скрывает настоящего, искреннего себя. Такой же фальшивый, как и его улыбка. Канеки смотрит в глаза Цукияме холодно, обжигающе-больно, пока тот стоит над ним, с трепетом и, казалось бы, любовью, целует его губы. Взгляд Канеки источает смертельный яд, которым Цукияма упивается без упреков, почти добровольно. У этих отношений нет, очевидно, что нет, никаких шансов, никаких надежд и ожиданий; они оба прогнили изнутри достаточно, чтобы не быть способными на что-то, исключающее эгоизм и пренебрежение. Оба слишком испорчены и подавлены. И слишком хорошо подходят друг для друга. Он смотрит безэмоционально и почти мертвым взглядом. В нем нет ничего живого, кроме бессмысленно бьющегося человеческого сердца. Грудь сдавливает чувство горечи и чего-то отравляющего, и эти все эмоции адресованы только Шу. Только тому, кто разбил его наивное доверие к людям в колючий стеклянный порошок. Кен сдался в руки Цукияме почти добровольно, не сопротивляясь, но все еще не доверился: он позволяет творить ему со своим телом всё, что угодно — при условии, что это будет приносить им взаимную удовлетворенность. Ничего более. Канеки — чертов эгоист, мудак высшей степени. Но Цукияма все равно влюбился в него. Цукияма влюбился в свою смерть, в своего губителя. В Канеки. Их любовь — это одиночество. Ее боятся, без нее лучше, спокойнее, но в то же время пусто. Оглушающая, пугающая пустота. В ней неприятно, хочется увидеть что-то, но нельзя. Потому что здесь нет ничего, за что можно ухватиться. — Пожалуйста, не оставляй меня здесь! — кричит Канеки во сне. Срывает голос, но все равно кричит. Он хочет, чтобы Цукияма услышал и спас его. Заполнил эту пустоту собой, подарил чувство спокойствия перед этой зияющей чернотой его собственного сознания. Подарил надежду и белый свет. Наутро он не упоминает ничего про свой сон. Канеки не привык быть тем, кто просит о помощи. Цукияма не станет говорить Кену о том, что он выкрикивал во сне его имя. Лучше промолчать. Они заполняют пустоты в сердцах друг друга. Они лгут друг другу осознанно, постоянно, но продолжают обманывать скорее не друг друга, а самих себя. Убеждать в том, что что-то изменится к лучшему. Не изменится. Но они нуждаются друг в друге. Пылкий голос заглушает звон мелодии столбов дождя, падающего с темных грозовых туч. Они стоят на крыше какого-то здания в самом центре шумного лицемерного мегаполиса, в котором шум двигателей современных автомобилей глушит чьи-то тихие признания: в провинности, в ненависти, в любви. — Я люблю тебя, Канеки-кун. — Произносит едва слышно свою присягу, и совсем беззвучно дарует жизнь своему покровителю. Быть может, они делали что-то неправильно. Быть может, они должны начать с чистого листа и забыть все. Быть может… Цукияма задыхается и оседает коленями на мокрый асфальт. Он кашляет кровью и даже не рассчитывает на то, что Канеки ответит ему взаимностью. Он без капли сожаления отдает свою жизнь человеку, который не дал ему ничего, кроме укрытия от разъедающего изнутри одиночества. Человеку, которому он посвятил всего себя. Быть может, у этой любви еще есть шанс стать искренней и настоящей. — Я люблю Вас, Цукияма-сан. У них есть целая жизнь, чтобы научиться любить. Все будет хорошо.