Музыка, как жизнь

      Все мы когда-либо чувствовали боль. Она могла быть слабой, практически фантомной, незаметной или же, совсем наоборот, давала вам ощущения близкие к настоящей агонии. Не будем отрицать того, что человеческое тело — сильный механизм, обладающей огромной выдержкой. Никому так и не известен тот максимальный порог, заступив за который, ты платишь своей жизнью. Несомненно, многие знают, как человека убить, но как подвести его к той миллиметровой границе и оставить в живых, этим знанием уж владеют очень не многие. Разумно полагать, что раз уж повреждения тела доставляют столько нервов и неудобства, их намерено избегают. С одной стороны да, это правильно и даже логично, но что делать с теми, кто боли желает и намеренно стремиться её получить? А как к такому приходят?       Лицо, которое видят перед собой коллеги, прохожие, знакомые, а иногда друзья и много кто ещё, порой может даже близко быть не похожим на реального человека, что его носит. В обществе принято постоянно носить маски, бесчувственные заменители реальных людей. Их вынуждены примерять на себя все и до момента одинокого покоя быть с нею одним целым. Если сделать из этого простой вывод, проводя очевидную параллель с фактами, легко станет понять, что фактически никто и никого не знает на все сто процентов и без остатка. Из-за этих масок и появляются недомолвки, невысказанные чувства, непережитые эмоции, каждый из таких недочётов становятся толчком к образованию червоточины прямо в сердце. Она, скрытая от чужих глаз, медленно, но верно уничтожает изнутри, сжирает остатки всего светлого и позитивного, оставив после себя лишь ещё большую пустоту. У тех, кого такая «червоточина» уже знатно погрызла, меняется всё, от любимого цвета до отношений с самыми некогда близкими друзьями. Неправильное, отравленное ядом мнимого одиночества, понимание вещей порой больше не включает в себя то, что раньше было дорого и теперь самые, некогда горячо любимые вещи или даже люди, кажутся пустым местом. Нельзя винить человека за это, он просто зачерствел сердцем и больше не способен понимать той простой, бескорыстной, любви и привязанности. Все, некогда твёрдые устои и морали, глушатся и заменяются совершенно другими, во всех смыслах, одинокими.       Пожалуй, логичным будет вопрос о том, как же можно справится с этим. Что ж, способы у каждого свои, но перечислять все долго, а знать чуть больше стоит лишь о самом страшном, непонятном.       Что ж, несомненно в первую очередь это проблема, даже больше — бомба замедленного действия. Ответить на вопрос о том, чем вызвано это желание, довольно трудно. Причин одинаковых нет, есть лишь похожий мотив — глушить боль душевную болью физической. Воистину страшное дело…

*****

      Он снова держал в руках лезвие, снова вертел его между пальцами, пуская тонкие блики на стены. Кровь из совсем свежих порезов неспешно густыми потоками выходила наружу. Россия задумчиво провёл острым концом по столешнице, оставив мелкую борозду на гладкой поверхности. Хорошо мебели наверное: у неё не может пойти кровь, сразу остаются своеобразные шрамы. РФ вновь горько усмехнулся, и лезвие, оброненное на столешницу, коротко звякнуло. Русский вцепился ослабшими пальцами в мех ушанки, склонив голову, и рвано выдохнул. Он обещал больше не делать этого, обещал даже не себе, а тому, кого подкинула ему судьба. Россия с горечью посмотрел на бинты, заранее положенные на этот стол, чтобы в один момент быть использованными по назначению своим владельцем. Невольно вспомнились заплаканные глаза горячо любимой страны, что трясущимися руками бинтовал кровоточащие разрезы на коже русского. РФ зажмурился и затрясся в беззвучном, почти истерическом смехе, что ж, похоже без нового слоя бинтов он сегодня не обойдётся. Кровь окрасила пятнами закатанные рукава свитера.       Сейчас Германии рядом не было: уехал по срочным делам в свой Берлин — и Россию некому было выслушать и разделить с ним бутылку жгучей водки. Нет, русский не винил ФРГ в том, что тот физически не может быть рядом с ним. Просто где-то под сердцем ныло и требовало срочного вмешательства хоть кого-то родного, но больше всего хотелось того, чтоб этим кем-то был обязательно его немец. Истинный, тот единственный подаренный ему судьбой-шутницей парень. Как бы долго Россия не боролся сам с собой, идти против желаний уставшей души, так долго ждавшей счастья, он не смог и, несмотря на всю свою гомофобию, встречался с ФРГ. Хоть русский по-прежнему не показывал свою любовь в открытую, предпочитая на глазах у посторонних даже рядом с немцем не стоять, а делал лишь то, что считал нужным. Да и Германия на него не сердился, привык уже, наверное, к этому «биполярному» отношению со стороны русского, и РФ был благодарен ему за это.       Россия откинулся на спинку стула и, опустив руки к полу, посмотрел в потолок. Он в глубине души корил себя за очередное нарушенное обещание. Всё-таки, будто бы он не мог засунуть это проклятое лезвие куда подальше, чтобы Германия потом вновь не плакал, не кричал абсолютно уместных взволнованных речей, а чтобы просто пришёл и, обнявшись с ним, с Россией, они провели спокойный вечер. Что ж, Российская Федерация сам лишил себя этого. Предпочёл новые шрамы вместо любимых, улыбающийся радостных глаз. Идиот.       Сначала в своей практически фатальной ошибке русский хотел обвинить Америку и его санкции, Китай и его «ну продай мне Восток!», собственного президента и всё, что с ним связано, но это было бы глупо. Не санкции и президент нарушили это простое обещание, это был лишь сам Россия. И от этого становилось ещё хуже.       Начатая бутылка водки полетела со стола, движимая добротным толчком от страны, и разлетелись по кафельной плитке кучей осколков, залитых алкоголем.       Россия схватил моток бинтов и остервенело быстрыми движениями принялся перетягивать густо кровоточащие раны. Если глупости и делать, то надо хотя бы постараться исправлять их. Белые марлевые ленты ложились неаккуратно и представляли собой вид весьма потрёпанный, но даже так хорошо. Пока что хорошо. Дальше были убраны осколки и отмыт от едкого спиртового духа пол. Все движения страны были резкими, агрессивными от части. Это было похоже на некий нервный срыв, хотя по факту — практически паническая попытка сознания и души исправить страшную ошибку.

*****

      Германия вернулся слишком неожиданно для до боли пунктуального и дотошного к каждой минуте своей жизни парня. Обещал приехать только к обеду следующего дня, но вот стоит уже в дверном проходе кухни. Немец сильно устал, это видно по его глазам и движениям, он вымотался, но до глубины души рад видеть этого неотёсанного оболтуса в ушанке.       Россия обнимает робко, будто боясь выдать собственную тревогу, но немец ведь не глуп и без того чувствует как РФ вновь и вновь стискивает от волнения ткань на его рубашке. И Германия без слов понимает в чем дело.       Немец отстраняется внезапно, усталым движением стряхнув с плеч вмиг ослабшие ладони России. В самом сердце Федерации будто что-то треснуло, обломалось и рухнуло вниз, от одного лишь взгляда белоснежных глаз из-под очков. Никакого упрёка и слёз, лишь усталость, опасно граничащая с безразличием. На секунду русскому даже показалось, будто вслед за этим взглядом ушло что-то крайне важное. Германия прошёл мимо, обойдя Россию и ушёл вглубь кухни. Русский, предвкушая худшее, поплёлся следом за ним, по пути сочиняя извинительную речь.       Нож, возникший, казалось, из ниоткуда, заставил Федерацию дёрнуться и чуть отступить, потупив взгляд. Германия спокойно протягивал на ладони тонкий острый нож и явно ожидал того, чтобы Россия его взял. В сознание закралось какое-то замешательство, но, задушив его на корню, русский протянул руку и с лёгкостью охватил рукоять. Немец удовлетворённо кивнул и сделал совершенно неожиданный жест: закатал по локоть рукав белоснежный рубашки и протянул оголённую руку прямо к Федерации.       — Режь, — твёрдым голосом сказал немец, всё так же держа руку навесу. Россия кинул растерянный взгляд на лицо Германии. Ничего. Немец будто смотрел на циферблат часов, а не на человека с ножом. Взгляд за линзами очков не выражал ничего, разве что кроме ожидания. Русский недоумевающе прожигал тонкое металлическое лезвие цепким взглядом. До сознания лишь спустя время дошла вся абсурдность ситуации и русский откинул нож на стол.       — Нет, — уверенно сказал тот, всматриваясь в глаза собеседника. — Я не могу. — Германия вскинул бровь и невозмутимо ответил:       — Можешь, ты же делаешь это с собой. — на мгновение России показалось, будто воздух из лёгких куда-то ушёл, а проклятущие шрамы под бинтами противно заныли. Немец всё также смотрел на Федерацию, но поняв, что тот в своё оправдание ничего не скажет, решил продолжить: — Интересно, да? Как же так выходит, что ты не можешь причинить мне того же вреда? — Россия лишь растерянно пожал плечами и напряжённо посмотрел в пол.       — Потому что я люблю тебя… — Договорить русскому не дал взявший его за руку ФРГ.       — А себя не любишь? — Россия замер, между ними повисло напряжённое молчание. Федерация так и не нашёл, что ответить на этот, казалось, риторический вопрос. — Что ж, — снисходительно сказал немец и тихо вздохнул, — раз уж это не выходит у тебя по отношению к самому себе, может тогда позволишь хотя бы мне заботиться и любить? Ты же, как оказалось, не хочешь этого делать для себя. — Германия окинул бинты русского грустным взглядом и, всё же не сдержавшись, поддался вперёд и прижал к себе этого долговязого болвана в ушанке.       Плечи Германии были стиснуты цепкой хваткой, по ощущениям сравнимой с той силой, с которой утопающий цепляется за последний шанс выжить. Рубашка стремительно намокала от слёз в районе плеча, а тишину нарушал лишь сбивчивый шёпот России, напряжённо твердившего извинения. Немец как всегда ласково гладил того по спине, а когда Федерация замолчал и только тихо сопел в плечо, поцеловал в висок и чуть отстранился.       — Сейчас сменим тебе бинты, а потом я сварю глинтвейн и мы посмотрим какой-нибудь фильм, как тебе такой план? — Россия незамедлительно кивнул и утёр остатки слёз рукой. Германия улыбнулся и, кивнув, полез к верхним полкам шкафа за аптечкой…       Время было далеко за полночь, но это не мешало двум странам сидеть на диване перед телевизором и потягивать из глубоких, почти декоративных кружек горячий глинтвейн. Немец как всегда пристроился у России под боком и внимательно наблюдал за происходящим на экране. Русский этот фильм уже видел, его родная классика как ни крути. Его внимание больше привлекали ровные, аккуратные полосы бинтов на руках. Сейчас такое зрелище было даже вполне приемлемым, хоть и до сих пор непонятным для многих. Старые и новые шрамы с порезами неприятно зудили под марлей, а русский всё смотрел на верно скрывающие всё бинты и в глубине души вновь клятвенно обещал себе не браться за нож. Что-то подсказывало ему, что терпение у немца далеко не вечное и он в один момент просто уйдёт, не смотря даже на их истинность, а это, пожалуй, был худший из возможных сценариев.       Россия помотал головой, отгоняя столь тоскливую мысль, и прижал к себе задремавшего Германию. Немец чуть заворочался в объятиях, но, пристроившись удобнее, вновь зевнув, спокойно засопел. Федерация посмотрел на это с улыбкой.       Реальность такова, что боль из души никак не глушится болью физической. Она уходит лишь с любовью и тёплыми объятиями, а ещё с вниманием и поддержкой. И может быть, имея всё это, и удастся избежать объятий одиночества и боли.