Время поэтов

─ Так было ли воздействие, господин архивариус? Саша потупился и мотнул головой. Екатерина Романовна с побелевшими от напряжения губами метнула короткий злой взгляд сперва на него, а после на господина Лефорта. Тот держался, кажется, из последних сил. Внешне спокойный, он нервно теребил серебряную подвеску на поясе. Её позвякивание попадало в такт игравшей в зале музыки. У юноши от нервов немного горели уши. Инквизитору ничего не стоило допросить всех присутствующих с пристрастием. И тогда все маленькие и большие Сашины тайны станут всем известны. Душу его взвесят и признают легкой. Негодной. Ничего не стоящей. Первый раз со времени зимней лихорадки он почувствовал, как на ребра давит корсет. Воздух в огромном дворце стремительно заканчивался. А черт его знает, было ли это воздействие. Кажется, что было. Но так же кажется, что не было. Юноша все видел и то засомневался. Сравнить ему было не с чем. Никогда не разглядывал вблизи Ольгиного колдовства. Зато довелось ему наблюдать, как московский генерал-губернатор ринулся к невесте. А после они наперебой с Великим князем принялись уговаривать Великую простить нерадивого «племянника». Наблюдать это было смешно и стыдно одновременно. Не за себя стыдно, а за двух взрослых мужчин. Ну ладно Николай Павлович. Он мундир только по должности носит. Но Милорадович, он же боевой генерал! Ольга сидела очень прямо, обративши злой взгляд в талантливо написанный портрет кого-то из великих княжон на стене. Поджатые губы так же выдавали её недовольство. Когда уговоры этих двух господ ей наскучили, она порывисто встала и направилась обратно в танцевальную залу. Жених догнал её и нежно подхватил под руку. Жест его был уверенным и смотрелся естественно. Он чувствовал себя хозяином и во дворце, и в жизни своей невесты. Суровым, но справедливым и заботливым владельцем всего, что он однажды получил. Держал он себя так, словно девушка без его поддержки не смогла бы пережить выпавшее на её долю испытание. Великий князь маршировал сзади. Замыкал шествие незадачливый поэт. Юноша попробовал повторить характерную для военных походку идущих впереди, да быстро сбился. Среди сидевших на расставленных по углам стульях и креслах произошло смятение. К Ольге, едва она вступила в двери, кинулись сразу несколько женщин. В их числе Саша с удивлением увидел и Василису Прекрасную. Её беременная сношенница* перехватила у господина Милорадовича Ольгин локоть, и они вдвоем, словно тяжелобольную, повели девушку к окну. Там на удобном мягком стуле, обитом узорной парчой, сидела чья-то маменька. Женщина вскочила, как ошпаренная. Великую обмахивали веерами, обертывали её колени шалями, стоившими нескольких годовых доходов небольшого поместья. Ей поднесли бокал шампанского и нюхательные соли. И утешали, утешали, утешали. ─ Так было ли воздействие, господин архивариус? ─ Думаю, что нет, ─ Саша шмыгнул носом, ─ просто Ольга Андреевна богата. Так ведь это правда. Если бы его сестрица позволила себе в присутствии членов августейшего семейства ругань, или как в данном случае, рукоприкладство, её бы навеки отлучили от двора. Если бы жених бесприданницы увидал, как чужой мужчина читает ей какие угодно невинные стихи наедине, помолвка была бы немедля расторгнута. Да и не стал бы никто стихов Оленьке читать. Великий князь даже не обернулся бы в её сторону. Такие как она смирно сидят на балах подле маменьки. Танцуют, с теми, кто позвал. Они всегда веселы, милы, легки и нежны. Им важно, что о них думают или говорят. У таких невест есть только три сезона, чтобы прельстить собою хоть какого-то мужчину. А то и один, если семейство в столице собственного жилья не имеет. ─ Что ты несешь?! ─ шипела Дашкова. Директорка в своём дорогом атласном платье, расшитом по подолу гирляндами из шелковых лент, что-то яростным шепотом выговаривала господину Лефорту, когда в спор вступил инквизитор, а после и архивариуса подозвали. Роскошное страусовое перо, украшавшее её пепельные волосы, с каждым словом красиво подрагивало. Саша не смог сдержать нервной улыбки, представив себе, как она выхватывает это огромное перо и принимается фехтовать. Он дал себе слово, что придя домой тотчас же изобразит дуэль между директорами дозоров во всех подробностях. А может даже удостоит этот поединок эпиграммой. Юноша прислушивался к разговору и не понимал его смысла. Все слова по отдельности были понятны, но цели спорщиков оставались туманны. Господин Лефорт был тверд и настаивал на том, что Великая произвела магическое воздействие на августейшую семью. А то и не одно. Со стороны действительно казалось, что Ольга ведет себя так, словно это её дворец. Её город. Да и вся страна полностью принадлежит ей. Седой старик, которому она просто дозволила вместо себя сидеть на троне, не имеет права голоса там, где Великая волшебница изволит гневаться. Даже если бы на этом балу произошло убийство, и Саша лежал бы сейчас в коридоре, окруженный встревоженными лакеями, эта женщина просто выложила бы перед инквизитором «белую карту». Ей никого не жаль. Скорее всего, она никого не любит, кроме, может быть, своего отчима. Инквизитору показалось, что Ольга уж как-то слишком вольно держит себя с женихом? Так ведь она со своим несметным состоянием недостатка в женихах не имеет. Уйдет губернатор, появится Великий князь. Общеизвестен её роман с Пресветлым Гесером, а он и вовсе царских кровей. В общем, Ольге было вольно вить из женихов веревки любого качества. Инквизитора удивила та развязная манера, с которой волшебница оттащила юного поэта от царицы, даже не дав им прилично завершить беседы? Но Ольга бывшую немецкую принцессу, может быть, не слишком почитает. Имеет право. Саша перечитал в библиотеке все, что когда-либо было написано об его «тетушке». Жизнь её была переполнена событиями, всеобщим поклонением и обожанием. Она по службе за самого Рюриковича замуж ходила. Видала царей и поцарственнее! Екатерина Романовна готова была согласиться, что воздействие было. Но короткое, слабое, вовсе даже не на царя, а просто в воздух. Да и на него у Дозора разрешение выписано. Конечно, при таких запасах дозволений Великая может себя не сдерживать. Она и сейчас под взглядом инквизитора только губы поджала да отвернулась. Её жених с непринужденной улыбкой провожал после тура вальса на место какую-то до синевы бледную барышню. Маменька девицы нервно вычеркнула у дочери из списка очередной танец, запрещенный в её собственной молодости**. По серьезному, совершенно не праздничному взгляду родительницы было видно, что у них с дочерью нету трех сезонов, чтобы найти подходящую партию. Девушка тоже осознавала всю серьезность мероприятия. Уставшая, наверняка не спавшая ночью от волнения, она готова была вертеться на балу до самой темноты. Даже если она сейчас задохнется насмерть, танцевать все равно будет. Любой кавалер хорош, когда дело касалось балов. Да, лучше неженатый. Но танцевать со стареющим губернатором в Зимнем дворце лучше, чем в деревне сидеть, хотя бы и в барской усадьбе. Об этом уже Оленька поведала. Сестрицу почти никто не приглашал. Но она нисколько не была опечалена. В её жизни было слишком мало событий, зато была квартира в Петербурге, хотя бы и съемная. И родной брат со связями при дворе. То, что час назад его буквально за ухо таскала богатая тётка, девушка видела, ни нисколько этим не смутилась. Сейчас её больше занимали модные платья окружающих дам. Многие из них скучали рядом со своими семьями. Мужчин на балу не хватало на всех. Пушкин повертел головой и тоже заметил, что танцующих кавалеров несколько меньше, чем дам. К тому же многие танцоры пришли на бал со своими женами. Девушкам, с волнением ожидающим приглашения, стоило бы посмотреть, на кого они могут рассчитывать. Редкая молодая особа в роскошном платье шла под руку со своим ровесником. Зачастую супружеские пары выглядели так, словно заботливый дедушка привел на бал внучку. Собравшиеся маленькими компаниями по углам молодые мужчины с презрением поглядывали на веселящихся гостей. А быть может, высматривали для себя молоденькую женщину, чтобы приударить за нею, когда муж будет на службе. От размышлений о том, можно ли пригласить на танец царицу, Пушкина отвлек инквизитор. Он вел себя так, словно никаких танцоров вокруг не было. Музыка буквально гремела, эхом разносясь по огромной зале. Но тихий голос мужчины в сером заставил Сашу вздрогнуть. Оленька и сидевшие рядом гости, кажется, и не заметили, чтобы кто-то к ним приближался. Да и юноша мгновенно перестал быть для всех интересен. Вот бы обучиться чему-то подобному и когда позовут стихи читать, использовать. Да мало ли, когда такая чудная способность пригодиться может. Впрочем, в обычной жизни Пушкина только по цвету лица и отличали. Со своим более чем скромным рангом он не был интересен ни людям, ни Иным. Даже сейчас все ждали не его авторитетного мнения, а всего лишь свидетельства. Они с сестрицей невидимы для окружающих. И только сейчас до Саши дошло. Никто из яростно спорящих не решается подойти к самой волшебнице. Какой там Франц Лефорт, даже инквизитор боится поднять на неё глаза. Может быть, завтра на службе директорка тихонько спросит у Ольги, нужно ли ей выписать дозволение на магическое воздействие седьмого ранга. И тут юный поэт понят все разом. Дашковой выгодно признать сейчас это несчастное воздействие. Да сколько угодно таких воздействий. Любого ранга. Признать перед инквизитором, а не выдать по тихому на руки господину Лефорту. Чтобы после директор вражеского Дозора их незаметно использовал по своему усмотрению, без свидетелей. Ему бы, конечно, как Тёмному, следовало принять сторону «своих». Да только в этом случае в следующий раз двери Ночного Дозора могут оказаться для него закрыты, а то и вовсе невидимы. Без его связи с Великой волшебницей он вообще никому не нужен. С нею надлежало помириться немедленно. Пушкин обернулся в сторону сидящей в уголке Оленьки и многозначительно кивнул ей в сторону графини Головиной. Сестрица каким-то сверхъестественным чувством поняла, кому нужно быть земные поклоны. Определенно, у неё к этому был такой же талант, как у Саши. Это при том, что её в лицей обучаться не приглашали. Родители не отдали её даже в Смольный институт. Впрочем, бесплатного обучения там сестрице никто не предлагал. Не прошло и десяти минут, как она уже сидела на маленькой скамеечке у ног Великой. Что-то тихо рассказывала ей, и Ольга слушала. Потом к ним подошел Михаил Андреевич. Сияя орденами и любезно улыбаясь, он согласно кивал и поглядывал то на невесту, то на Оленьку. Совещающиеся неподалеку Иные были всем видны, и никому не интересны. Разница была лишь в том, что они сами не хотели быть заметны. В отличие от Пушкина. Было видно, как за окнами сереет столичный воздух, постепенно из нависающих, кажется, над самой дворцовой крышей туч посыпало мелким колким снегом. Снег оседал на окнах невысокими сугробами. В зале тоже стало чуть темнее, и уже начали выносить горящие канделябры. Оркестр играл заметно тише. Угощение на балу предусмотрено не было. Мужчины собирались в небольшие компании и о чем-то беседовали, поминутно оглядываясь. Бал заметно близился к завершению. Ольга словно бы только что заметила юношу и кивнула ему, чтобы приблизился. Пушкин поклонился и шаркнул ногой. Поморщился от боли. ─ Кажется, у меня ребро сломано. А нам с сестрицей домой целый час добираться, если не более, ─ он кивнул на притомившуюся девушку, кутающуюся в дешевую шелковую шаль, ─ подвези, сделай милость. Дорогой Оленька дремала, пригревшись в меховом одеяле. Губернатор остался о чем-то беседовать с царем. Гости постепенно отбывали, карет вокруг дворца стало заметно меньше, чем утром было. Погода навевала уныние. Саша чувствовал необходимость в беседе, но волшебница молчала. И только когда сестрицу дядька на руках унес в дом, она тихо и холодно бросила юноше вослед: «Не будь пешкой!» Пушкин об этих её словах всю ночь думал. Тревожно было, сам не знал, отчего. А на следующий день, когда по городу принялись носить чудотворную икону, батюшка прочел в газете, что графиня Головина Ольга Андреевна нынче ночью преставиться изволила.