Я выберу солнце

А учили меня летать те, кто к камням прикован цепями, а учили меня любить с провалившимися носами.

Шинки, честно говоря, толком не знал, что думал о Конохе, пока не попал сюда. В первый раз эта деревня поразила его обилием зелени; Арайя и Йодо испуганно молчали, хотя обычно по поводу новых мест перебрасывались комментариями. Гаара на это тогда понятливо прикрыл глаза, немо поддерживая их, тётя Темари потрепала всех по головам, отметив, как они вытянулись, пока не виделись, дядя Шикамару только приветственно помахал рукой издалека и неопределённо пожал плечами. Хокаге их не встретил. Отец на это ничего не сказал, только понимающе кивнул: он не понаслышке знал, что дела деревни запросто могли отнимать время даже на приветствия. Не то чтобы Шинки подслушивал — ладно, так получилось, окей? — только вот позже он всё-таки стал свидетелем того, как дядя Шикамару наедине извинялся перед Гаарой ещё раз уже за то, что Хокаге не прислал даже теневого клона. — Он очень хотел встретиться с тобой лично, — почти беззвучно закончил свою короткую речь Шикамару, вышагивая по правую руку от Казекаге, пока Темари общалась с Йодо и Арайей, а остальная делегация неторопливо плыла следом. — Можете пока остаться у нас, Темари будет рада, как и Шикадай. Гаара кивнул. А в ночь перед экзаменом бесследно исчез неизвестно куда. У Шинки было предположение, куда девался отец (всё-таки над Конохой поднималась ослепительная круглоликая луна, а в такие дни Казекаге не мог уснуть, терзаемый кровавыми воспоминаниями). Поэтому он с осторожностью последовал на крышу, где поймал удивительную картину: Хокаге, крепко подхватив Гаару подмышки, как ребёнка, в абсолютной тишине кружился вместе с ним, довольно ухмыляясь. Отец выглядел шокированным, но — приятно шокированным, так что не торопился вешать старого друга песчаной лапой вверх тормашками. — Рад тебя видеть, Наруто, — спокойно поприветствовал его Гаара, пытаясь кончиками пальцев отчего-то босых ног нащупать внизу что-то более твёрдое, чем воздух, но Узумаки не спешил его отпускать, так что он просто бессмысленно болтал ногами. Шинки удивился, скорее, не поведению Хокаге (о его взбалмошном характере слагали легенды; в конце концов, именно его характер спас когда-то отца — да и весь мир), а тому, как глава Конохи без напряжения держал достаточно тяжёлого Гаару на весу. Мышцы на чужих руках, конечно, вздулись, но не так сильно, как он ожидал. После такого Наруто уже не смог сдержать громкий смех; песчаный кляп бесцеремонно заткнул его, заставив недовольно замычать и аккуратно отпустить Гаару, который победно скрестил руки на груди и самодовольно посмотрел на него. Только после непродолжительного мычания и длительного отплёвывания, Хокаге-таки смог ответить: — Это точно, даттебайо. Тьфу, песок на зубах скрипит, — он странно повёл нижней челюстью в попытке вычистить грязь, но Шинки на собственном горьком опыте знал, как это трудно. — Ну прости-прости, что не встретил тебя лично, — Узумаки молитвенно сложил руки, извиняясь, — на границе был, там что-то подозрительно сильное бузило. — И что теперь? — Не бузит. Оба молчали так долго, что даже Шинки почувствовал неловкость. Наруто нерешительно топтался на месте в обычной одежде, которая никак не выделяла его как Седьмого Хокаге. Честно говоря, вряд ли Шинки узнал бы его в толпе, если бы не увековеченное в знаменитой скале полосатое лицо. Человек перед ним выглядел немного взрослее, не сильно постарев (все хорошо знали о знаменитых генах Узумаки), внешностью практически копируя другой каменный лик — Четвёртого Хокаге, своего отца. — У тебя изменилась причёска, — наконец фыркнул он, будто это и было причиной изучающего молчания. — Не такая… ершистая. — Как и у тебя, — задумчиво ответил Гаара, — сильно укоротилась. Я почему-то ждал, что ты будешь их растить. — Почему-то все этого ждали, — нахохлился Хокаге, капризно надувая губы; Шинки подавился воздухом: совсем не такого поведения он ожидал от главы другой деревни, не такой непосредственности и ребячества, — а я решил, что это не практично, даттебайо, тем более, что мне теперь много куда нужно мотаться. Не то чтобы я не привык к путешествиям на край света, — он фыркнул, явно припоминая то, как в подростковом возрасте гонялся за печально известным Учиха Саске, — но у всего есть своя цена. — И правда, — как в трансе пробормотал Гаара, подумав о чём-то своём и печально поглядев на серебристо-серый неровный диск луны. — У всего. Наруто сделал несколько шагов навстречу отцу, и тут Шинки решил, что сегодня послушал слишком много чужих личных разговоров. На следующий день отец выглядел величественно в традиционных одеждах Казекаге, приветственно кивая знакомым джоунинам из Конохи, с некоторыми даже перекидываясь парочкой слов. Ничто не намекало на то, что он провёл ночь на крыше, а не в своей постели. Наруто радушно ему улыбнулся и пожал руку так, будто бы встретил его впервые, проводив в ложу Каге и несильно стукнув того по спине. Со стороны Шинки так вообще показалось, что он ласково погладил Казекаге между лопатками. Но думать об этом времени не было: его ждал экзамен и возможность показать, чего стоят ученики Собаку но Гаары, некогда Самовлюблённого Демона и джинчурики Однохвостого, а ныне Пятого Казекаге. По правде говоря, даже попав в Коноху в следующий раз, Шинки не знал, что думать об этой деревне кроме того, что люди тут жили специфичные и сильно разнящиеся вне зависимости от родства. Хокаге ждал их делегацию у ворот с укороченным плащом на плечах, но без шляпы и остальных элементов обычной одежды главы деревни. Одной рукой он махал Гааре, как одержимый, второй удерживая на месте свою дочь, которую ни Шинки, ни Арайя, ни Йодо до этого не видели. Та была сильно похожа на отца, как и Боруто (Шинки при упоминании этого имени неизменно кривил губы: этот самодур ему не нравился), только волосы по цвету были другими и выглядела она куда милее и дружелюбнее. Собственно, именно Химавари — так звали девочку — после встречи и короткого перебрасывания приветствиями пригласила их в дом Узумаки, ни капли не стесняясь того, что большая часть прибывших была ей до этого незнакома. Хокаге с энтузиазмом воспринял предложение дочери, но остальные — все, кроме серьёзно кивнувшего Гаары, — решили, что на этом празднике жизни они будут выглядеть странно и нелепо. Кто-то осторожно подёргал — попытался подёргать — Шинки за накидку из железного песка, на что он мигом отреагировал, обернувшись. Химавари, которая безрассудно запустила пальчики в лениво передвигающуюся чёрную массу, рассмеялась от щекочущих песчинок и прошептала, как заправский заговорщик: — Если кто-то из вас захочет прийти, то я не буду закрывать окно в свою комнату. Заходите без стука, вам будут рады. Ему и оставалось всего-то кивнуть. Он не знал, как Химавари догадалась о том, что ему станет любопытно, как выглядит дом и быт Хокаге. Как выглядит его семья. Такого он никак не ожидал увидеть. Шинки наблюдал за этой странноватой идиллией из-за угла, по привычке умело прячась в тенях от настырных глаз. Отец, то есть Пятый Казекаге, сидел на диване рядом с Наруто, то есть Седьмым Хокаге, а между ними расположилась Химавари. Шинки не переставал думать о том, как сильно она была похожа на Наруто, как и Боруто, но если последний был копией внешности, то Химавари — копия в остальном. И остальное это было куда важнее. — Ну что, Химавари, к кому сядешь на коленки? —Узумаки-старший хитро улыбнулся, и Шинки сразу вспомнил, что тот являлся джинчурики Демона-Лиса; даже родимые пятна, или шрамы, или что это вообще, выглядели по-лисьи. — Ко мне, — он показал на свои ноги, скрещённые в «лотосе», — или к дяде Гааре? У отца ноги стояли ровно на полу, и из-за чёрных простых штанов выглядывали белые щиколотки. Шинки через несколько минут словил себя на том, что бессовестно пялился на обнажённые из-за летних домашних шорт ноги Наруто, невольно сравнивая их с отцовскими. У Хокаге они были более крупными, накачанными и загорелыми, без единого шрама (Канкуро как-то рассказывал о его феноменальной регенерации), так что Шинки пропустил пару глупых шуточек и коротких реплик Гаары в ответ, очнувшись только после громкого смеха Наруто. Химавари, недолго думая, переползла на колени к Гааре. И он выглядел таким… уязвимым и счастливым, что даже его вечно отстранённое лицо украсила небольшая полуулыбка. Узумаки для приличия немного поворчал и даже притворно схватился за сердце, ломая драмокомедию, но потом тоже растаял от вида расслабившегося друга. А в конце, когда никто из них не ожидал, набросился на довольный дуэт со спины, нагло обнимая сразу обоих. Только тогда Шинки осознал, насколько по сравнению с отцом Хокаге был широкоплеч и мускулист, раз смог захватить в стальные клещи сразу двоих. Если честно, на мгновение он подумал, что вечная песчаная броня Гаары кинется на Наруто, не различив, друг или враг напал, но смертельно опасная техника даже не пошевелилась: Собаку-старший был слишком спокоен и доволен жизнью, уютно устроив подбородок на макушке Химавари. Наруто же притёрся полосатой (располосованной) щекой к виску Гаары и что-то неразборчиво пробормотал, отчего с лица отца будто окончательно спала гипсовая маска равнодушия. Внутри Шинки закурсировало какое-то непонятное тепло, когда он поймал пронзительный взгляд Наруто; мужчина неотрывно смотрел точно на него, хотя Шинки был уверен, что спрятался достаточно хорошо; зрачок у Хокаге при этом бликовал странным оранжевым и словно пытался перевернуться, как у осьминога. Узумаки оторвал одну руку от плеча Гаары, который тихо закрыл глаза, будто бы уснул, и поманил парня к себе приглашающим жестом. Было очевидно, что он заметил его тогда, на крыше. Шинки не нашёл в себе силы воспротивиться непонятному влиянию и нерешительно подкрался, на цыпочках практически, не понимая, что нужно было делать дальше. Наруто будто знал, что он был в полной растерянности, так что похлопал по обшивке дивана рядом с собой раскрытой ладонью и, когда Шинки поддался на немые уговоры, коварно прижал к своему горячему боку. Даже не горячему, а обжигающему, как раскалённые под солнцем пески. Он скрипнул зубами, готовясь прямолинейно возразить, но вместо этого замер с раскрытым ртом и прижатым к нему указательным пальцем Хокаге. Мужчина выразительно скосил глаза на отца, который… который… всё-таки спал, пригревшись от ласки друга. Друга ли? Шинки покраснел и ловко протиснул свою руку под локоть отца, где её захватила в плен Химавари, зажав между двумя маленькими ладошками. Такое хитросплетенье тел вопреки здравому смыслу казалось комфортным. Он слегка поёрзал, а после опять замер, как статуя, потому что Гаара немного сопел. Это было настолько мило, что они все переглянулись между собой, словно делясь впечатлениями. Шинки отметил этот день в памяти как один из самых лучших. Разумеется, сразу после того дня, когда его усыновил Гаара. Ему категорически нравилась атмосфера в Конохе и в этом доме конкретно. С кухни выглянула мама Химавари — это было сразу видно по волосам и некоторым чертам лица — и прижала руки к груди, тронутая открывшейся ей картиной. Наруто же на пальцах одной отчего-то забинтованной руки каким-то неведомым образом объяснил ситуацию так, что Хината (точно, эту женщину звали Хината) все поняла и тихонько удалилась, чтобы через пару минут вернуться к ним с гигантским фиолетовым пледом. Она заботливо укутала каждого, по очереди целуя всех в щёки — даже к спящему Гааре прижалась губами. Даже к нему, Шинки, негромко прошептав о том, что он может отдыхать тут столько, сколько ему будет нужно. Гаара проснулся в тепле и под внезапно появившимся пледом, слушая редкое бормотание Наруто, который удобно устроил свою голову у него на плече. Он, как и всегда, был жадным: специально широко раскинул ноги, чтобы уместить между ними сразу троих: его, Химавари… и Шинки. Казекаге легко усмехнулся. У него ни на секунду не было сомнений, что Наруто сможет без труда найти путь к сердцу его сына. В конце концов, всегда находил. К любому. Гаара вслушался в ровное дыхание друга, спиной чувствуя мерные движения чужой диафрагмы и светло завидуя Хинате, которая ежедневно могла греться о солнце Наруто, в то время как ему… ему приходилось буквально выгрызать у судьбы шанс на личную встречу. Его зависимость была очевидной и с годами, даже несмотря на детей с обеих сторон, не исчезла, а словно окрепла. Наруто смешно запыхтел, пустив на рубашку Казекаге слюни из приоткрытого рта, сонно просунув обнажённую руку под ткань этой самой рубашки и властно положив ладонь на чужой живот. Гаара вздрогнул: было приятно. Пальцы ласково поскребли по его коже, так что плечи покрылись мурашками от удовольствия и всё внутри задрожало, как желе. Отчего-то вспомнилось, что, при первом визите в Коноху в качестве Казекаге, он привёз с собой кактус, веками торчавший на рабочем столе рядом с папками отчётов. Зелёный овальный монстр с огромными колючками, попав в более приятный климат и более заботливые руки — то есть в руки Наруто, пусть напрямую Гаара и не смог этого совершить; он прямо в официальной одежде главы селения просидел около закрытой двери друга, пока Темари не нашла его и не объяснила, что Узумаки в деревне-то и не было уже какой год: ушёл на тренировки с легендарным Джирайей, чтобы овладеть силой своего биджу и освоить другие техники, — превратился в послушное жизнерадостное нечто. Он несколько философски посмотрел на тот самый кактус, переживший четырёх Казекаге и ни разу за всю жизнь не выпускающий ничего, кроме жёстких иголок. Кактус благополучно цвёл нежно-розовыми пышными цветочками, шедшими по кругу, словно диковинный венок, и не думал выглядеть враждебно. Гаара расслабил плечи, и лицо Наруто буквально поплыло по одному из них, стягивая ткань в сторону и обнажая кусок ключиц, отчего он вздрогнул: влажное горячее дыхание согрело его (как будто бы он мёрз; как будто кто-то в этом мире мог мёрзнуть рядом с этим Хокаге). Неуместная мысль о том, как бы ощущался язык на коже, губы и неровный прикус зубов — да, он давно заметил эту забавную особенность; у него тоже был неправильный, — украла его дыхание. Но вместо этого он чувствовал колкость незаметной светлой щетины, странную шершавость лисьих отметин на щеках и полную очарованность Узумаки Наруто. Кактус словно ехидно смеялся с него. Гаара чувствовал к нему такую же ненависть, как и к себе, как будто бы он тоже был… таким. Кактусом. — Знаешь, как он расцвёл? — тихо, но одновременно громко спросил Наруто, проснувшись так беззвучно, что остался полностью незамеченным. Или же Гаара слишком задумался о странной аллегории с растениями на себя и свою жизнь. — Покров Курамы излучает дикое количество жизненной энергии, даттебайо, и её настолько много, что даже техника Ямато-тайчо в своё время колосилась лесом. Так что твой кактус попал под хорошее влияние. Казекаге многозначительно промолчал, пытаясь понять, намекали ему на что-то или нет. Зная бесхитростность Наруто — нет. Зная собственную паранойю — ещё как. — Спасибо, — он не знал в полной мере, почему решил сказать это здесь и сейчас, пока они интимно обнимались и шептались о важном, а рядом крепко спали их дети — кровные и не очень. Плед, словно волшебный щит, укрывал их от тягостного внешнего мира, где они были обычными друзьями, джинчурики — бывшими и действующими — и Каге. Наруто задумчиво провёл указательными пальцами по его выступающим тазовым косточкам, подвинув чужие штаны в сторону и нагло забравшись ниже дозволенного. — Ты же знаешь, что тебе не за что благодарить. Именно в этот момент Гааре мучительно захотелось обернуться: столько невысказанной тоски и чувств покрупнее рвалось из них обоих, но бессильно разбивалось о стекло долга между. Он поморщился. В голове это звучало так напыщенно и пафосно, при этом не выражая и миллионной доли того, что происходило с ними. И между ними. — Наруто… — Ты же знаешь, что мы не можем, — обречённо оборвал его Узумаки, освобождая одну руку из-под его одежды и поправляя на Химавари край общего пледа. И Гаара не выдержал — обернулся. Глаза у Наруто были ласковые, но измученные. Такое выражение он видел редко; такие глаза у него были, когда он, ещё джинчурики Однохвостого, практически умер на чужих руках, но смог вернуться благодаря гениальной технике старейшины Чиё и хорошо знакомому всем шиноби огромному запасу чакры любого Узумаки; небо тогда было такого же цвета, что и радужка у Наруто, и после навсегда таким и осталось. — Мы Каге. «Наша жизнь нам не принадлежит». Он положил голову обратно Гааре на плечо, утыкаясь в линию его челюсти виском; короткие выцветшие от солнца и от природы ресницы неровно топорщились в разные стороны, кололись мягкими иголочками. И столько нежности было в каждом миге, который они проводили так, что хотелось кричать. — Прости меня, Гаара, — одинокая слеза осталась трепетать на чужих ресницах, так и не покатившись по щеке. Или по щеке Наруто, по крайней мере, потому что Собаку-старший отчётливо почувствовал влагу. Шинки у него под боком дёрнулся: должно быть, его снова мучали кошмары из прошлого, и Гааре было знакомо ощущение, когда злой сон продолжался постоянно, не отпуская даже в реальности. Он неуверенно положил сыну ладонь на колено, не зная точно, как действовать в этой ситуации. А вот Наруто, по всей видимости, знал про это на интуитивном уровне (не удивительно, ведь он никогда не знал родителей в детстве, даже такого подобия, какое было у Гаары, и в точности понимал, что хотелось бы почувствовать ребёнку; что ему хотелось почувствовать на себе в своё время), так что он немного навалился на друга, чтобы дотянуться перетянутой бинтами рукой до головы Шинки и мягко взъерошить тёмные короткие волосы. — Прости за то, что я так и не смог победить главного врага всех ниндзя.

«Долг».

Каждый из них добился впечатляющих военных успехов в битвах за мир и в карьере — в конце концов, они оба стали Каге своих деревень — при почти одинаковых исходных данных, но оба при этом проиграли. Гаара сильнее укутался в плед и откинулся обратно на широкую грудь Наруто, потому что только это и мог сделать сейчас. Короткое и жадное прикосновение губ к своему кадыку он уже чувствовал сквозь опять навалившийся на него сон. Сопротивляться смысла не было — да и не хотелось, откровенно говоря. — Ты слышал. Гаара легко понял это по одному взгляду на Шинки, который стоял за бурлящими жизнью Йодо и Арайей: он был молчаливее и задумчивее обычного. Патруль из Конохи, выделенный Хокаге на прощание, послушно наблюдал издалека за делегацией, находясь от них на почтительном расстоянии. Кстати, о Хокаге: тот от души обнял каждого более-менее знакомого человека, вогнав всех в краску, особенно Йодо, которой явно импонировал открытый характер Узумаки. Лица Арайи за маской никто не видел, но судя по дрогнувшим в момент объятия коленям, его тоже впечатлило. — Да, — бесстрастно ответил Шинки, неожиданно для самого себя махая Химавари, которая неизвестно когда насовала в его карманы семян подсолнуха, хотя отлично знала, что климат Суны плохо подходил для растений. — Ты знаешь. — Да. — Не повторяй моих ошибок, — когда Шинки повернулся к отцу, то едва смог удержать контроль над железным песком: еле видимые зрачки (с недавних пор он начал раздумывать о том, что предки Пятого Казекаге когда-то давно успели пересечься родословной с Хьюга, потому что у них была точно такая же особенность) его необычных бледно-зелёных глаз подрагивали, как бешеные, а ноздри широко раздувались, словно у загнанного в угол зверя. — Я… не могу этого обещать. — Верно. А жаль. И отец сделал первый шаг по направлению к Хокаге, прямо в его широко раскрытые руки; его ладони были обращены вверх, к космосу. Будто в отрепетированном сценарии провожать чужеродных ниндзя тотчас объявились и дядя Шикамару с тётей Темари, умело отвлекая внимания всех на себя. Только с ракурса Шинки было видно, как Наруто что-то прошептал Гааре на ухо, нежно поцеловав его прямо в кровавую татуировку. Химавари понимающе улыбалась ему всё то время, пока он не смог больше поддерживать «песчаный глаз». Она тоже знала секрет своего отца. И, возможно, ещё дольше, чем сам Шинки. Никто из них не мог винить этот выбор.