Огонёк

Он весь не такой какой-то, когда переступает порог и вместо «привет» шепчет «сука», заваливаясь на бок и подпирая плечом стенку. Весь неправильный, поломанный, глазами своими дикими смотрит прямо в душу так, что хочется блевать от этой тяжести где-то в желудке. Огонек в его глазах горит как проклятый, как оружие массового поражения, и Игорь не в силах противиться этому всепоглощающему пламени, которое удается потушить только горючими жидкостями — пара стопок внутрь, пара глотков воздуха. Антон подкуривает молча, прижимая влажную от крови ладонь к боку.  — Снова? — только и спрашивает Топор, на профиль своего друга смотря с усмешкой. Забавный он, Антон этот, гордый, якобы властный, но только перед Игорем такой полуробкий. Долбоеб.  — Снова.  — Долбоеб. — сказать больше нечего. Долбоеб. Игорю даже кажется, что сквозь пулевое отверстие дым выходит, но Антон уверяет, что кто-то долбится в глаза. Если бы. Алая кровь заливает подоконник балкона, пачкает пол и одежду, руки обоих ребят, но Раут с собачьим терпением стоит и курит, будто бы рана у него в бочине сама затянется.  — Зашить надо.  — Тебе ебало? — окурок летит с третьего этажа, разбивается снопом искр о мокрый асфальт. Антон, качнувшись, отходит от стеклянной преграды между ним и улицей, и идет в сторону ванной комнаты. Горячая вода отдает под потолок паром, Александров недоверчиво косится на ванную, по большей части наблюдая за стягивающим с себя вещи Антоном.  — Сдохнешь ведь.  — Давно пора, — вода быстро окрашивается в красный, Игорь садится на край, опуская руки в кровавую воду. Долбоеб.  — Долбоеб, — горячая рука, плотно обтянутая подзапекшейся кровью, стремительно выходит из воды как в самых страшных фильмах про Джейсона, а реакции поэтому и не хватает, чтоб свою руку убрать. Крепко вцепившись в чужое запястье, Антон тянет на себя, заставляя Игоря опрокинуться в узкую ванную поверх горячего, раненного тела. Кафель не особо дружелюбен с лицом, и губы разбиваются очень быстро, ноют зубы от удара об борт, но только и остается, что шипеть и материть Антона про себя. Коленом упираясь в чужое бедро и фактически усаживаясь сверху, Игорь запрокидывает голову, ощущая, как быстро набирается кровь в полость рта. Ощущая, как его снова куда-то тянут, только уже за волосы, Игорь не сопротивляется. Горячий язык скоблит губы, забирает с них всю кровь, Антон громко глотает, от этого звука у Александрова становится тесно в джинсах, которые в мокром состоянии и без того уже прилипли к коже. Упираясь рукой в злосчастный борт, Топор слабо помнит, как кровавые пальцы расстегивали ему ширинку, как разомкнулись горячие губы и сомкнулись только у основания, а язык слабо ткнулся в поджавшиеся яйца. Зато он прекрасно помнит, насколько тяжело вытаскивать из воды мощное, но безвольное тело под центнер, тащить его на кровать и залатывать раны. Насколько страшно проснуться в чужой крови и наспех проверять пульс и дыхание.  — Эй, — сквозь сон слышится шепот, и Игорь открывает глаза, ощущая, насколько холодно и одиноко в заляпанной алой краской постели. В рассветном мареве темнеет силуэт с дырой в боку, которая, Игорь поклясться мог, просвечивала насквозь, а в руках у этого демона во плоти кружка со свежим кофе. Раскаленные бока керамики чуть уступают температуре кожи Антона, когда Игорь перенимает скромный завтрак в свои руки. Александров мог поклясться снова и снова, что Раут вчера сдох в этой ебаной ванной, но огонек в его глазах горел и сейчас. Но как-то не так, все же. Не по-доброму.