Последний концерт.

Его пальцы с нежностью нажимали клавиши рояля, одна за другой опускались под его плавными нажатиями и каждая издавала звук. Столь тонкий, лёгкий и призрачный, он разносился по комнате, ударялся об потолок и снова утихал под звоном других клавиш, что вступали в строй мелодии, прощаясь со старыми, занимая их место. Старые звуки утихали и тяжёлой пылью вращались в воздухе под лучами раннего солнца, что светило сквозь разбитое окно. Осколки горели на этом свету, словно белые светлячки или упавшие с неба звёзды. Хотелось их собрать и разбросать по всей комнате, пусть они светят и горят всю ночь! Но до следующей ночи так далеко, ведь сейчас ранний рассвет. Рассвет, который заглушает притупленную в груди боль. Лучи прокладывают золотые и кроваво-красные дорожки на рояле и чёрно-белых клавишах, постепенно растворяясь во мраке музыкальной комнаты, расщепляясь миллионными частицами. Как и его душа, она словно распадалась на миллион отдельных кусочков с каждой нажатой клавишей, с каждым новым звуком врывались эти осколки в растерзанные воспоминания. Пора это остановить, но его душа желает продолжать столь странный концерт без слушателей. С каждой минутой полоски красного света наливались золотом и пыль в этих лучах стала блестеть, как та, звёздная из белого стекла. Они поднимались в воздух, проникала в лёгкие с томными вдохами, как будто что-то сжимало в груди, и эта самая пыль, касаясь лёгких, заставляла их мелко содрогаться от сильной, но мимолётной боли. Пусть что-то будет давать знать, что он живой.Даже пусть это будет боль. Нескончаемая, тягучая и липкая боль. Или же колкая, острая и меткая, что будет насквозь пронизывать его тело. Только бы чувствовать что-нибудь… Он одновременно боялся забыть все чувства в которых он тонул, которыми жил, он боялся потерять все краски, которые хранил для других. Но он понимал, что его силуэт уже блекнет. Вскоре от него не останется ни следа. Её янтарные глаза словно собрали весь свет рассветов и закатов, впитали влагу нежной россы и жгучей крови. Коктейль, который хлебнул Луис задурманил его голову, его мысли становились легче перьев, когда он думал о касаниях её рук, сухих, но таких желанных губ и плавных контуров лица. И он не замечал, как этот дурманящий коктейль из нежных чувств стал ядом. Как он стал убивать головные клетки его мозга, разрушать все нервы. Как будто не хватало кислорода и он задыхался. Он будет разъедать всё его нутро. Этот сладкий покой, совсем не такой, каков был тот коктейль. Музыка разливалась по его венам, заживляя старые раны, но это не приносило удовольствие, а словно делало его тело тяжёлым и пальцы почти падали на клавиши, разбивая нежные звуки на резкие, словно их отбросили от стен. Но он снова и снова набирал обороты. Словно падал и взлетал, словно он хотел чтобы его услышали. Он уставал, и музыка переставала играть на пару секунд — не больше — и снова продолжался танец смуглых рук на белых и чёрных клавиша. Нет, у него были силы. Силы доиграть то, что он хочет кричать во весь голос, но не может. Его душа разрывается от напряжённых связок, но они не могут расслабиться, ведь он не может их освободить. Крик то и дело застревал в горле, но выливался в музыку.

Лишь у мёртвого нет сил, чтобы подняться и снова жить.

Но сила есть в предсмертном крике. Он играл, словно что-то умирало в его душе, словно он умирал, и эта мелодия последняя живая частичка его, что могла гореть и отчаянно кричать, заставляя душу петь и руки перебирать клавиши. Жажда жить без того, без чего он не сможет жить. Крик отчаяния, когда ты всё теряешь и твой мир становится пеплом, сгорая на ядовитом солнце. Его душа желала лишь одного Багровый цвет исчезал из комнаты юного музыканта, заполняя золотыми лучами. Этот свет слепил, но он словно его не замечал, продолжал играть. Пусть… Пусть он не успел сказать ей самых важных слов, рассказать всё, что было на языке даже жестами пальцев, так пусть, пусть она услышит этот крик через клавиши рояля! Пусть она услышит, это всё её! Это то, что оставила после себя она. Разрывающую тоску новых друзей, возлюбленного юношу и маленькую детскую душу, что скрывала слёзы как только могла.

Мелодия горечи, слёз, тоски и невыносимой боли, мелодия любви и сладкого чувства тоски, мелодия скорби и последние звуки живой души.

По этим звонким нотам карабкается робкая душа, она старается уйти от тьмы, что заживо сжигает. Она старается убежать, лишь бы не стать таким хмурым, как и другие. Он всё ещё обречённо рвался к новому смыслу жизни: веселить хмурую Вайолет, поддерживать робкого Аасима в его начинаниях с Руби, видеть, как мужают Вилли и Тэн, заботится о бойком малыше Эй-Джее, приносить Омару такую добычу, которую он будет с радостью и увлечением готовить.

Любить её.

Это последнее, что он хотел делать. Но лишь она, её потухший огонь и рассвет в глазах, сбили с этой дороги в чёрную пропасть.

≪ Ты слышишь меня, Клементина? ≫

Лишь эта музыка была его спасением, но и именно она топила его в приятных воспоминаниях с ранами на сердце. Услышь же мой крик сквозь толщу воды…

≪Клементина≫

Лучи солнца, что слепили глаза, оставляли блеск на прозрачной слезе, что с нажимом клавиши скатилась вниз, на грязный пол, оставила свой след, но его стёрли руки Луиса. Лишь только новые слёзы охватывали щёки, губы и руки пианиста. Играть уже было невозможно. Руки скользили по клавишам. Но он должен, должен это сделать! Лишь в этой комнате хранится её голос, её дорогой, любимый, голос, открытый, едва робкий, но смелый, как её душа.

— Ты мне нравишься…нравишься больше, чем просто друг… Понимаешь?

Пусть эти слова снова и снова пронзают его насквозь, он просит о том, чтобы её голос не утихал хотя бы его голове… Среди этой музыкальной комнаты, старых полов и разбитых окон, осколков стекла на полу, толстому стою пыли на крышке рояля и влажных от слёз чёрно-белых клавишах. С каждой последней нотой её голос утихал, словно она отдалялась и её призрак исчезал из этой комнаты вместе с мелодией. Нет, в его голове… Он умолял, просил, чтобы голос оставался с ним. Но он таял с этой музыкой, растворяясь в пустом воздухе. Исчезал её портрет под солнечными лучами. Мелодия снова разгорается под умелыми руками, накаляясь до предела, а затем резкий рывок — невидимая нить оборвалась. Оборвалось всё внутри и погасли последние лампочки. Утихли последние ноты. Мелодия сыграна, но нет аплодисментов. Ведь его слушатель лишь пыль, пыль из его воспоминаний и призрака первой любви. Но он всё же верит, что она видит. Она слышит. И она обязательно придёт к ним во снах. Пианист пару минут сидел неподвижно, словно его оглушили и он приходил в себя Да. Его оглушили мысли, оглушила разбитая душа, которую сейчас он собирал по кусочкам. С этими кусочками он продолжит улыбаться, хотя с осколками в душе это не так приятно — будут постоянно колоться, но он будет стараться. Стараться жить ради других. Снова дарить улыбки хмурым товарищам, хоть и глупыми, но всё же шутками. Его тело медленно содрогнулось и он поднялся, уверенно, но он был совершенно растерян. Но так должно было быть. Прощальная мелодия Клементине. Она должна была быть сыграна. Прощальный взгляд на ветхую музыкальную комнату, в которой больше никогда не заиграют ноты на инструментах. Золотая пыль кружилась в воздухе и медленно опускалась на рояль. Последний концерт был завершён. Время уходить. Оставлять воспоминания там, где им самое место.

≪Прощай, моя дорогая Клементина≫