Фантом забытой души

      Она была человеком с широко раскрытыми голубыми глазами, не желающим сомневаться в своём решении. Девушка рассказывает глупые анекдоты камням и эхо цветам, которые слышала от Ториэль и Санса по телефону. Камни молчат, цветы повторяют шутку, а Фриск смеётся, потому что смех — противоположен печали. Просит пустоту называть её Моникой, и добавляет, что это имя подходит ей идеально.       Ториэль, когда звонит на телефон, заповедает Фриск помнить, что у неё на поверхности есть мать. Спасительница Монстров официально Дриммур, и девушка благодарить монстриху, пока та пытается не разреветься в трубку. «Мам, лучше расскажи мне, как там папа», — просит она ласково. Козлиха зовёт Азгора и включает громкую связь. «Лучше спроси у него», — просит она.       Дома монстров в подземелье разнообразны. Каждый день в них можно найти что-то новое, но для Моники Руины с домом Ториэль самые родные. Идя по заброшенным локациям, она старается отметить, как больше новых деталей, и уже давно не пугается мёртвой тишины (правда, лаборатория Альфис стала выглядеть куда мрачнее, чем раньше). Любая мелочь записывается в блокнот, на обложке которого нарисованы улыбающиеся смайлики. Подобных блокнотов накопилось уже много, и каждый подписан любимой фразой девушки: «Моника в подземелье».       В подземелье нет монстров. Больше нет. Есть только Фриск, не желающая делать сброс этого мира. Она сделала свой выбор несколько лет назад, и теперь остаётся ждать конца одинокой жизни. Решимость поможет дождаться, а девушка пропитана ею с головы до кончиков ног.       Моника помнит, как плакала, когда узнала о способе помочь монстрам оказаться на поверхности. Нужна была жертва. Шесть человеческих душ и один живой человек, который навечно будет запечатан в недрах земли вместо монстров. Когда-то они собирались насильно заставить её это сделать, но увидев добрую девочку, не желающую никому смерти, монстры были готовы остаться в подземелье навечно. Фриск не заслуживала жестокой участи. Сам король Азгор решил взять человеческое дитя под своё крыло и запретил ребёнку подходить к барьеру. У неё появились друзья, отец, мать в лице Ториэль, бывшей королевы, которая всё-таки вернулась к мужу, вдохновившись его поступком.       Маленькая девочка часто плакала, рисуя яркое солнце. Монстры его не увидят. Не потянут свои лапки навстречу к падающей звезде. Ребёнок был подавлен этим, и одной ночью, когда родители спали, кроха Фриск впервые вступила в бой. Она не убивала. Просто пыталась обойти стражу, что пыталась запретить ей идти к барьеру.       Человек в тот день увидела шесть человеческих душ, у которых просила о помощи. Малышка бережно взяла их, как перед ней возник Азгор с суровым взглядом. Ториэль умоляюще просила одуматься, и все монстры потянулись к барьеру, поддерживая королеву. Фриск была всеобщей любимицей. И она хотела отплатить им любовью на любовь — спасти народ мамы и папы.       Всё случилось неожиданно. Флауи, который поглотил души людей и монстров. Его превращение в Азриэля. Принц пугал её, говорил, как же она ничтожна, а та кивала, не находя себе описания лучше. Но всё кончилось благополучно для монстров.       Души людей и самих монстров, до которых она достучалась, помогли. Азриэль был повержен милосердием, после чего вновь стал бесчувственным цветком. «Позаботься о маме и папе. Не бросай их, Азриэль. Ради Чары», — говорила Фриск, захлёбываясь слезами, — «Ради меня!»       Цветок возразить не успел, как шесть душ закружились вокруг девочки, источая ослепляющий свет. «Прошу, скажи, что я люблю их всех!» — услышал он напоследок перед тем, как мир погрузился во тьму. Открыв глаза в следующий раз, Флауи не желал любоваться голубым небом, проклиная барьер и доброту Фриск. Он стал безликой тенью Дриммуров, которая преследовала бывшую семью, где бы бывшие родители не оказались. Это стало его смыслом бездушной жизни, где он старался руководствоваться одним разумом и последней просьбой Моники.       Девчонки, что была единственной жительницей подземного царства.       В пятом объёмном блокноте Фриск, который был дописан лет… семь назад? Четыре, а может и все восемь? Дриммур не помнит сколько ей лет, чтобы ещё и запоминать, когда был дописан тот или иной блокнот. Но она точно помнит, что было в пятой книжке Моники. Там было первое упоминание об Инке, скелете-монстре, подозрительно похожего на Санса.       Однако, Сансом он не был.       Девушка неверующе смотрела на странного монстра, которому не было до неё никакого дела. Кажется, он то ли искал кого-то, то ли случайно, по его словам, забрёл в этот мир, но не это главное. Она увидела живого, разумного монстра, а не бездушные предметы…       Так думала Фриск, пока не выяснялось, что у незнакомца нет души.       Прекрасно подходящая редкая компания для Моники, которая отчаянно вешалась на Инка, умоляя появиться в её подземелье ещё раз. Дриммур готова была вылить этому монстру всю краску «милосердия» в глотку, когда она узнала для чего нужны его разноцветные баночки с красками на поясе. Знать бы ещё, что с чем смешивать, чтобы получить нужную эмоцию.       Инк приходил к ней не часто. Настолько не часто, что однажды за весь год, он посетил её только один раз. Для Моники и этого было достаточно, чтобы создать себе иллюзию того, что к ней в гости захаживает старый друг. Ему плевать, насколько ей одиноко. Это создавало небывалый интерес у Фриск, почему он вообще тут иногда появляется. К несчастью, вопрос оставался открытым, так как девушка не решалась задавать нечто подобное.       Этот Санс был радужный на вид. Яркий, запоминающейся, тем не менее, бездушный, от чего его прямолинейность в разговорах, превращалась в штыки. Он не волновался, что порою слова бывают острее ножа. Моника старалась относиться к обидным фразам с пониманием. Она привыкла быть среди неживых предметов. Черствость и невыносимость Инка вызывали в ней лишь жалость. Чернильный скелет был ниже знакомого ей Санса. Его настроение отражалось обманом в глазницах яркими цветами. Редко он приходил "счастливым", но от этого девушке было только легче.       Не хотелось наблюдать за призрачным добродушием.       Монстр стал подобен звонку близким с поверхности. Только более материальный, что ждать с нетерпением не стоит.       Больнее будет.       Моника не стала ему другом, но Инка она вполне воспринимала именно в таком ключе. Было приятно с ним поболтать (пропуская мимо ушей пару обидных слов) о различных других вселенных и мирах, где у других Фриск были совершенно иные жизни. Инк говорил, что у него нет дома. Относил себя к Блуждающим, к существам, без продолжения основной истории в каком-либо мире. — А как много этих миров? — заинтересованно спрашивает она. — Поверь, их не сосчитать, — Инк пожимает плечами, — Они появляются и… — на лице скелета отразилась гримаса боли, — исчезают. — Если они появляются по милости Создателей, а ты их в этом поддерживаешь, то исчезают по милости… — Ну, назовём их агрессивными Блуждающими. Подобных достаточно, чтобы не скучать. В любом случае, не думай об этом, — Санс хмыкает, — Персонажам, вроде тебя, об этом знать не положено. — Тебе всё равно что будет с моим миром? — Исчезновение твоего мира мне не выгодно. Это болезненный процесс для меня, Моника, — у Инка белые зрачки, — Предполагаю, мой Создатель таким образом хотел навсегда привязать меня к моей работе.       Фриск находится в библиотеке в Сноудине. Она сидит за одним из столов, себе на память быстро записывая диалог с Инком.       Он иногда хмыкает, фыркакает, выражает эмоции, которые пропитаны нелепой театральной игрой. Инк актёр, который разумом помнит те или иные чувства, пока не выпьет краску. Печально, ведь она не прочь посмотреть на что-то ещё, помимо несуразной фальши, но похоже скелету нет смысла изображать перед ней пародию душевности. Или всё-таки изображает? Фриск мало игры в доброту.       Инк любит пить одновременно голубой и жёлтый цвет, получая парадоксально радостную изумлённость всему. Такой (не)наивный. Однако Моника чаще видела белые глазницы, словно монстр к ней отдыхать приходил.       Абсурд. — Порою мне кажется, что даже твоя ухмылка один сплошной обман, — жалуется Дриммур в шутливом тоне. — Тебе не кажется, — отвечает он, будто слова девушки его и вправду развеселили.       Только это была не шутка. Она так ненавязчиво жалуется Инку на него самого.       Для Инка Моника всего лишь ещё одна Фриск, что интересно выражает своё одиночество — позитивом. Разумом монстр понимает дикость такого отношения к её ситуации, и всё же, временами неплохо и об этом поразмышлять без итоговой мысли. Он по другому не умеет.       Жительница подземелья "развлекает" деревья глупыми шутками и каламбурами, смеётся громко-прегромко, и не смеет плакать. Сдерживает девушка слёзы до последнего, даже когда видит свою смерть в синих нитях, которые смеют уничтожать её вселенную.       Видит она Инка напоследок уже в разрушенном мире, от которого остался небольшой островок. Он пытается утешить (получается ужасно), убедить, что разберётся, но голубоглазая мотает головой и пытается задержать монстра бесполезным диалогом. — Это те самые агрессивные Блуждающие? — Моника пытается выглядеть сильной. А реально ли это, когда осознаёшь, что скоро от тебя останется лишь немногочисленные воспоминания у бездушного монстра. Инк рано или поздно забудет о ней. Время захочет стереть её.       Скелет отвечает слегка раздражительным «да». Эту эмоцию она ещё не видела. Красный и чёрный — пугающие цвета в его глазницах.       Что по идее, он сейчас должен испытывать? Страх за друга? Злость? Уныние?       На ум приходит незначимый вопрос. — Почему ты просишь называть себя Моникой?       Девушка кусает губу. Грубый тон у приятеля оставляет желать лучшего. — Моника — значит одинокая или единственная, — Фриск закрывает правый глаз ладонью, из которого вот-вот скатится слеза. Ему не нужно видеть чужую печаль, пусть он толком и не поймёт её чувств. — «Моника в подземелье». Понимаешь? Одиночество — это гадко, Инк. Почувствуй как-нибудь его, если я всё-таки исчезну.       Монстр кивает и навсегда исчезает из жизни Моники. Не потому, что он так решил, а потому, что не смог помочь её миру.       Не успел. Бывает.       Девушка срывается на крик, падая на колени. Обдирает нежную кожу, которая и так покрыта шрамами. Она шепчет последний анекдот, услышанный от приёмной матери тёмным пятнам, в которых виднеется один чёрный цвет. Эти нити уничтожают очередную вселенную, и смех Моники меркнет вместе со всем её существованием.       Даже позвонить родным не успела.       История одинокой девочки в подземелье окончена непонятно кем.       Инку больно. Не морально, физически. Разрушенный мир отзывается болью во всём теле, напоминая, почему не стоит допускать стирание альтернативных вселенных. Он тянется к жизни, совершенно не чувствуя вкуса реальности. Чувствовать не чем. Есть только представление о правильном и цель выжить.       Душа монстра отзывается из прошлого, напоминая о своих особенностях. Монофобия, аутофобия… какие у него там ещё были страхи? Разноцветные баночки делали её имитацию, как и рассуждение о возможных поступках, будь душа на месте. Это сложно, но уже некуда не деться. Приходится жить по законам, не смея нарушать правила.       Пожелание Моники не мучило. В этом не было и капли интереса. Если бы он был обычным Сансом, она стала бы ему другом. Только эти размышления, которым он подчинился по вине своих специфичных принципов, заставили его задумчиво наблюдать за краской в баночке. Цвет болотный, не красивый. Жидкость намешана с другими красками, от которой станет дурно на какое-то время. В ней заключено одиночество и вытекающие отторгающие чувства. Существо с душою такое бы в жизни не выпило, но у Инка такой роскоши уже давно нет, как и бессмысленных терзаний. Когда скелет пил эти "чувства", он отдалённо представлял свои будущие ощущение…       Но это было куда ужаснее обманчивых предположений.       В голову врезались образы людей и монстров, что пытались стать ему другом и смотрели на него с сожалением. Всех, кого не удалось сохранить, и чья смерть выворачивала тело наизнанку, заставляя сгорать в агонии. Тёплые слова, их улыбки и мечты — убивали, выражая одиночество Инка.       «Моника одинокая в подземелье», — громким эхом прозвучало из недр воспоминаний, передавая всю суть жертвы Фриск из, к сожалению, несуществующей вселенной. Для неё больше никах тамлайнов и перезапусков.       Анти-пустота давила. Одиночество скалилось, впиваясь клыками во что-то нереальное.       В душу, которой не было на месте, напоминая старые фобии (по сути, где-то ещё существующие).       Моника была последним "похороненным" знакомым Инка. Возможно, именно поэтому он постарался передать ей похожие качества и взял её за основу. Присущая решительность каждой Фриск, жертвенность, стойкость к одиночеству, милосердие… Рука скелета задрожала. Нужно ли милосердие? Самую малость. Что ещё? Любовь к различным вселенным, независимо от рут-пацифиста или рут-геноцида. Яркие цвета во внешности — оскорбление индивидуальности Инка, но разве он думал тогда трезво? Да и было ли ему дело до этой индивидуальности? Пускай девчонка будет бросаться в глаза. Любовь к идиотским шуткам, от которых Моника была без ума, влечение к созиданию. Оставалось добавить два разноцветных глаза. Голубой и жёлтый — краски-эмоции, что Инк использует чаще всего.       Дравинг Фриск стала порождением обманчивого одиночества, что скопило возможную душевную боль.       Ведь боли на самом деле не было. Всего лишь лживый фантом.       Самая жестокая черта была проведена не случайно. Ради неё, вообще-то, Дравинг и появилась на свет. Это не казалось чем-то неправильным. На тот момент. В дальнейшем нечто такое стало обыдённостью, не имеющая ценности.       Художница взяла очень много от Моники, достаточно от оригинальной Фриск, и не малость от своего… создателя. Или, Дравинг стала дежурной прихотью более совершенных Создателей?       Какая разница? Это неважно! Уж точно не для уже созданного персонажа.       Эта странная Фриск не смела оставлять Инка в одиночестве. Милый позитивный "хвостик", со смыслом жизни, что полностью показывал одинокую сторону яркого монстра. Бездушную сторону, охваченную страхом остаться одному навечно. Ей прописали проклятие, против которого она пойдёт рано или поздно своеобразным бунтом. Не потому, что рядом с дефектным скелетом одиноко. Нет. Он же дал Дравинг устойчивость к паршивому чувству.       Впервые открыв разноцветные глаза, подросток в первую очередь разглядела низкорослого монстра, желающего увидеть рядом собою хоть кого-нибудь. С минимальными знаниями о происходящем, она предложила ему дружеские объятия, отупляющие одиночество. — Скоро всё пройдёт, — по-тёплому улыбается девушка. — Одиночество — это не твой удел. Может, просто выпьешь что-то более радостное?       И когда липкий страх проходит, остаётся изначальное состояние Инка. Бездушное, и Дравинг к этому готова. В созданой душе человека это выжжено клемом.       Она шутит по началу немного, потом постепенно берёт новые обороты. Фриск пытается безрезультатно рассмешить скелета, который в ответ говорит жестокую шутку. У Инка грубый юмор. Не каждый выдержит его. Девушка не сбежала только благодаря "врождённой" стойкости, что, опять же, дал ей Санс.       Инк до тошноты ненастоящий. Улыбается другим персонажам и выглядит самой невинностью. Фриск почти понятен Инк. Почти. Другие видят ложь и охотно ей верят. Яркому скелету выгодно быть милым добряком, лишь бы его не сочли за «не своего». Виновны старые страхи? Он не может быть хоть в чём то виновен.       Созданные Дравинг растения зелёные, пока она не начинает баловаться с цветами. Стебель и листочки розовые, лепестки зелённые, сердцевина имеет салатово-жёлтый оттенок. — Это Фрискстайл, — смеётся подросток. — Скоро бутоны будут красивее. Инк, научи меня делать ромашки!       Ей отвечают кивком, который рождает во Фриск фейерверк эмоций.       Контраст неописуемо ужасен.       Её широкая искренняя улыбка против его натянутой доброго бездушного оскала (особенно, если он выпьет жёлтую краску).       Дравинг учится создавать мелкие вещи, и рисует себе спелую ежевику. Девушка живёт новыми вселенными, Инком, творчеством и всепоглощающим оптимизмом. Различные миры, Блуждающие, чужие анти-пустоты, и вишенка сверху всего этого безумного порядка — оригинальная вселенная, вызывающая дикий восторг.       Смех Моники, возможно, продолжается в смехе Дравинг. Человек получился чересчур живым, благодаря чему появилась череда проблем. Исключительно для разноглазой девушки. Инк слишком черствый, чтобы замечать сердечные терзания спутницы.       Где-то между переходами из одной вселенной в другую, в объединяющей мультивселенной, она преграждает дорогу скелету. У него мечтательный настрой (краска мечтательности получилась серого цвета), и Фриск запоминает, как выглядит Инк, погружённый в сомнительные мечты. — Ты же знаешь, что Фриск любит риск? — девушка хитро улыбается, в правой руке играясь маленькой кисточкой. — Опять, малышка Фриск, издаёт излишний писк? — фыркает монстр, внимая "подруге". — Согласись, мои каламбуры круче. — Это была рифма, — отстранённо махает рукой на Дравинг скелет. — Нет, конечно, если ты хочешь шутку… — Не стоит, — выставляет вперёд руки разноглазая, будто защищаясь от обидных прозвищ. — Как скажешь, Кисточка, — мило отвечают ей, а она недовольно хмурится.       Инк как-то раз пошутил над ней, вылив ведро голубой краски на голову Фриск. Волосы стали липкие, небесные капли стекали вниз, пачкая и без того яркую одежду. Радужный скелет посчитал, что с краской на макушке, подросток выглядит, как кисточка.       Кисточка — не самое любимое прозвище Дравинг. И как объяснит это другу? — Так на какой риск ты решилась? — продолжает он. — Как насчёт… лёгкого каламбура? — Фриск в воздухе кисточкой пишет слово. — Pink. Типо… типо розовый, смекаешь, радужные кости?       Санс под гнётом мечтательности фантазирует сладкую вату, посаженную сакуру, жвачку со вкусом «Bubble Gum». Совершенно не то, о чём хочет поговорить его спутница, которая положила кисточку в карман. — Розовый? — Розовый. Краска цвета чувства… — Дравинг указательными пальцами создаёт подобие пистолета, с наставленным дулом на скелета. — Влюблённости. Любви. Похоти. Смотря, какой оттенок и в каком количестве.       Подросток дурачится. Она делает вид, будто сделала выстрелы из произвольного оружия, расслабляет пальцы и заканчивает короткую сценку театра рук. — Да, в яблочко, Санс. Ты сама меткость! — Заезженный каламбур, — монстр указывает на голубою* баночку на поясе. — С такими вопросами этот цвет будет более подходящий. Не находишь? Что тебе надо?       Дравинг неуверенно мнётся на месте, прячет руки за спиной. Тяжело вздыхает, готовясь к худшему, и обхватывает левой ладонью предплечье правой руки. Он смотрит внимательно, а ей от своего желания становится дурно. — Я тут подумала, — девушка ногтями впивается в кожу, оставляя следы. — Чисто теоретически, твои краски вызывают эмоции в том виде, в котором они были бы, если бы ты имел душу. Ну, к примеру чувство страха, что вызывает в тебе приступы фобий, связанные с одиночеством, оставленностью и твоей ненужностью вселенным и Создателям… Значит ли это, что маленькая часть твоей души могла где-то сохраниться? — Единственное место, где может находиться часть моей души — это моя родная вселенная, но, Драв, я её давно не чувствую. Пускай краски и дают мне подобные эмоции, какие я бы испытывал к различным персонажем, это ничего не меняет, — Инк пытается сделать серьёзное выражение, но мечты затягивают обратно, вызывая глупую улыбочку. — Меняет. Если ты выпьешь чёрную краску, будешь ненавидеть всех, но есть же вероятность того, что кого-то ты будешь ненавидеть больше, просто потому… — Что будь у меня душа, я бы ненавидел его больше, чем другого персонажа? — договорил за неё скелет.       Девушка кивнула, с надеждой смотря в глазницы друга. — Скорее всего да, — монстр пальцами прошёлся по поясу с красками. — Частенько замечал за собой подобное.       У Дравинг еле заметно трясутся руки в такт неспокойному сердцу. Душа подростка плачет по разорванной душе Инка, которую она никогда в своей жизни не увидит. Дравинг получилась живой, а не бездушной, и всё своё свободное время разноглазая проводит рядом с ним. Она не чернильный Санс, способный заменять одно чувство на другое.       Она обычная с обычной банальной влюблённостью. Ей не дали к этому душевному безобразию устойчивости. — Прости, — вырвал монстр из раздумий, — Но о чём мы говорили?       Фриск закатывает глаза, прикрывая лицо рукой. У Инка поразительная память, которая рано или поздно сведёт в могилу его знакомых. — О краске. О розовой краске! Ты пообещал её выпить, — Драв ловко достаёт из пояса скелета нужную баночку, и протягивает предмет монстру. — Пожалуйста, будь так добр, пятнистая черепушка.       Санс берёт в руки краску, недоверчиво косясь на девушку. Немой вопрос «Зачем?» бесит подростка, и она нетерпеливо сама открывает прозрачную склянку, хватаясь за крышку с сердечком сверху. За тот промежуток времени, пока она являлась реальной, Инк не разу не пил этот цвет. Никакого оттенка. Либо же он делал это втайне от неё. Других объяснений нет.       Сердце замирает, когда баночка с краской опустошается. Розовый цвет кладётся на место на поясе, а сероватые (мечтательные) зрачки превращаются в розовые сердечки.       Он о чём-то задумался. На лице никакого выражения. Усмешка постепенно расползается по черепу, интригуя девушку. — Довольна? Милая, всё для тебя, — кокетливо мурлыкает Санс, подходя всё ближе и ближе. — Позволишь? — несерьёзный вопрос тоном, не знающего отказа, и её притягивают к себе аккуратно за талию.       Ошарашенный взгляд вгрызается в него, и Фриск усмехается, ощущая, как костлявые пальцы нежно проводят на щеке линию. Немного не то. Как-то резковато, но ожидать другого не стоило. Правильно ведь?       Ложь.       Ложь обжигает губы, называя себя поцелуем, и Дравинг мысленно плачет, проклиная саму себя. Она отвечает, прижимаясь ближе, надеясь, что в этом импульсивном действии есть хоть малая часть правды души Инка. Объятия пусть и обжигающие, а внутри холодная метель, что не таит под высоким градусом.       Фриск разрывает поцелуй, не освобождаясь от рук скелета. Тот недовольно стонет и снова тянется к пухлым губам. — Хех, ты у меня Фрискгидная? — улыбается радужный, чувствуя препятствующую ладонь девушки. — О ком ты сейчас думаешь больше? — пропустила мимо ушей шутку разноглазая. — Ответь честно. Я всё равно некуда не уйду.       Инку чуток смешно. Остатки жёлтой краски? Дравинг совершенная и создавалась совершенной. Тянет к ней безумно, и он, честно, не может вспомнить другие лица. Черничный Санс не любитель розовой краски, но рядом с ней эти чувства оказываются довольно-таки приятными и, чтоб их, сильными (может просто переборщил с количеством краски?).       Впервые ли у него такое? Отчасти. Драв этого не видела и видеть не стоило бы. Для "полноценной" это превратится в кошмар. Инку морально больно не будет, но сейчас ему действительно изрядно нравится обнимать хрупкое тельце. Слишком много в ней "идеалов" разорванной души монстра, которые дразнят, заставляя притягивать творения обратно к себе. Променять девушку на кого-то другого в данную секунду казалось безумием.       Он ли её создал? — Будь у меня душа, — шепчет он ей сладко на ухо, — Ты стала бы крайне ярким пятном на ней, Кисточка.       Слова ласкают слух и успокаивают художницу. Мочка уха девушки становится красной от укуса, перед тем как скелет погружает Фриск в омут… обмана?       Нельзя думать об этом.       Сознание не отключается, а в голову лезет свор различных мыслей. Мозг забит возможными продолжениями истории. Что будет с ней завтра, когда Инк сменит свои эмоции? Разочарование? Нет. Опустошённость? Нет, определённо нет. После желанных услышанных слов — это вряд ли.       Тупик в лабиринте без выхода.       Его краски создают живые миры по прихоти Создателей. Монстр создаёт живых персонажей, почему бы… эмоциям и чувствам не быть настоящими? Живыми? Глухим эхом души, которая потерялась в его личной анти-пустоте.       Минуты проведённые вместе, Фриск бережно сохраняет в памяти, не желая ими не с кем делиться. Она незаметно отставляет его одного, зная, что в общем не нужна бездушному существу. Губы болят от бесчисленных поцелуев, руки продолжают дрожать, не нащупывая ответного тепла.       Разноглазая появляется рядом с радужным скелетом, только по необходимости, когда он решается на определённые эмоции. В такие минуты без Драв никуда. В такие минуты её отсутствие кричит той самой бездной одиночества, что породило её на свет. Инк бездушен, и если и ищет глазами художницу, то только на уровне инстинктов.       Моника Фриск была основой, девушка, смотрящая на мир широко открытыми глазами, чтобы запомнить каждую мелочь.       Оригинальная Фриск добавила небольшой стандартности в образе девушки.       Мёртвые идеалы же бездушного монстра завершили спонтанную картину.       Дравинг Фриск олицетворяет что-то ещё, помимо одиночества. Вероятно, часть души Инка, в чём он никогда не признается.

— Мне бы хотелось сказать, что я люблю тебя, милая. — Не смеши. Ты во власти очередной красочной лжи. Или во власти реальных чувств фантома забытой души радужного скелета? Спасибо Создателям, за надоедливую неопределённость.