Свидетель

      «Призри убо и на мя, Господи, и порази жестокое сердце мое, да слезами моими омыю грехи моя».       Прозревший недоверчив: он испуган, он так обжился в сумраке своем. Он опознать не сразу может друга, того, кто был его поводырем. Он быстро утомляется на пире цветов и света, правды и щедрот. Он долго одиночествует в мире и все на ощупь пробует вперед... (Ольга Берггольц)

Природа всечеловеческого бытия такова, что каждое отдельное лицо, преодолевая в себе зло, этой победою наносит поражение космическому злу столь великое, что следствия ее благотворно отражаются на судьбах всего мира. Единый святой — есть явление чрезвычайно драгоценное для всего человечества. (архим. Софроний (Сахаров)) ...Вальжан сделал то единственное, что успевал: прыгнул, как барс, схватил безумца в охапку и вместе с ним рухнул навзничь. Он рисковал страшно удариться спиной о брусчатку, но ловкость, столько раз его выручавшая, не подвела и теперь. К его изумлению и испугу, Жавер, свалившийся на него, взвыл так, как крепкому, закаленному опасностью мужчине вопить не полагается. И, словно устыдившись, смолк – вот только дрожащие, побелевшие губы и крупные горошины пота, обильно выступившие на лбу, встревожили Вальжана едва ли не больше, чем вопль. Он наклонился к Жаверу и тихо сказал: - Я постараюсь помочь, если пойму, в чем дело. Жавер смотрел на него снизу вверх, дыша неглубоко и часто, как больная собака. Наконец он прохрипел, пытаясь приподняться на локтях: - Ты мне ребра сломал. Это больно. - Да это невозможно! – вырвалось у Вальжана. Он давным-давно поладил со своей силой, научился укрощать ее, чтобы никого не помять. Жавер, как видно, несколько притерпелся к боли и заговорил отрывисто, но более внятно: - Мне их в том кабаке отбили, ногами, если хочешь знать. Ух, как они бьют, эти юные энтузиасты!.. А ты нечаянно доломал. Вальжан удрученно покачал головой: было странно и горько, что юноши из хороших семей, воспитанные среди красивых вещей и умных книг, любезные, образованные, оказались так жестоки. Потом он с опозданием осознал, что Жавер употребил в его отношении такое слово, как «нечаянно», и замер от удивления. Между тем незадачливый самоубийца повторил попытку привстать. Скрипнув зубами от боли и смирившись с неудачей, он молча посмотрел на Вальжана. Тот ответил на эту невысказанную просьбу о помощи: - Думаю, тебя сейчас лучше не трогать. Если осколок ребра повредит легкое, это может убить. Не шевелись. Я скоро вернусь с доктором и фиакром. - Не надо, - быстро возразил Жавер. Голова у него кружилась, подступала дурнота, но главное - его бросило в дрожь при мысли, что он снова останется один на этом мосту. Миг, когда он шагнул в бездну, обжег его мертвым космическим холодом, спасение от которого было только одно – живой и теплый человек рядом, живая душа. Вальжан поколебался, но не решился настаивать. Лицо Жавера в свете фонаря вдруг показалось ему восковым, как у мертвеца. Раз его били, да притом ногами, могли ведь не только ребра отбить. - Так или иначе, врач необходим. У тебя по-прежнему нет никакой семьи? - Нет, - вяло ответил Жавер. - А прислуга? - Не держу. Готовит квартирная хозяйка. - Она сможет ухаживать? - Нет! – дернулся Жавер, и Вальжан, при всей неискушенности, догадался, что у хозяйки виды на постояльца. Жавер тяжело перевел дух и сказал: – Без ухажерок обойдусь. – И потерял сознание. Дорогу он помнил смутно – только то, что Вальжан вначале нес его на руках, а потом вез в экипаже. В тряском фиакре Вальжан держал его едва ли не на весу, оберегая от толчков, пристроив его голову к себе на плечо. Жавера уже вовсю лихорадило, что оправдывало отсутствие протестов с его стороны. Но ужасная правда заключалась в том, что у него и не было ни малейшей охоты протестовать. Никакой досады на вопиющее самоуправство Вальжана он не чувствовал – только благодарность, смешанную с удивлением: как человек, проживший такую жизнь, может быть таким добрым? - Где я? – тупо спросил Жавер, в очередной раз очнувшись от короткого забытья, пронизанного багровыми вспышками боли. - У меня дома, - ответил Вальжан. – Туссен, бегите за доктором! – велел он, по-видимому, служанке, испуганно ахнувшей при виде полицейского мундира. - И зачем ты меня сюда приволок?.. - Папа?.. – в проеме приоткрывшейся двери показалось большеглазое девичье личико. - Дитя мое, побудь пока у себя, я тебе после все объясню, - скорее просительно, чем строго сказал Вальжан. Девушка скрылась, но в двери был виден край ее платья. Козетта, понял Жавер. Дочь Фантины. - Ты не ответил на мой вопрос. – Голова кружилась все сильнее, сознание «мерцало». Что мозги встряхнулись, Жавер понял сразу же, очнувшись связанным как баран после удара собственной дубинкой по голове. В тот момент он не слишком расстроился, будучи уверен, что мигрень ему уже не грозит. Потом, когда выяснилось, что голова еще пригодится, - вяло порадовался, что хоть не всмятку. А вот ребра, судя по ощущениям, - в кашу. Но кровь горлом не идет, значит, пока (!) ничего не проткнули осколками. - Я уже сказал: тебе нужен врач. Усадив Жавера на стул посреди небольшой гостиной, Вальжан оглядел его мундир, зачем-то пощупал - и достал уже знакомый инспектору нож. - Сожалею, но придется разрезать. Снимать, при таком покрое, - пытка. Оно не стоит того. - Режь... Вальжан чуть помедлил, удивленный такой сговорчивостью, и стал быстро и аккуратно вспарывать плотное сукно. Жавер отрешенно смотрел, как неровные темно-синие лоскуты бесшумно падают на пол. Ему хотелось заплакать. Что-то звякнуло – должно быть, мелкая монета выпала из отпоротого кармана. Скрипнула входная дверь – пришел врач. Он был молод, отпущенная для солидности бородка на круглой мальчишеской рожице казалась театральным гримом. - О, вы догадались срезать верхнюю одежду, отлично, - похвалил он Вальжана. – Обычно люди жалеют тряпки, а человека не жалеют, такие идиоты, знаете. Рубашку можете снять. Вальжан помог Жаверу снять рубашку и едва не присвистнул, увидев шрам от ножа, скользнувшего по ребрам, и темное морщинистое пятно – след пулевого ранения. Легендарная неуязвимость инспектора была плодом фантазии обитателей парижского дна. Осмотр был кратким, но мучительным. Врач сжал грудную клетку дважды, от ключиц к лопаткам и с боков, - сломанные ребра опоясала жгучая боль. Жавер до скрипа стиснул зубы – взвыл бы в голос, если бы не девица в соседней комнате, – встретился взглядом с Вальжаном и замер, потрясенный: тот смотрел на него с какой-то неземной грустью и состраданием. ...Потом его заставляли следить взглядом за блестящим металлическим инструментом в руке врача, который перемещался туда и сюда. От этого его едва не стошнило. Он ждал, когда же наконец его оставят в покое, но врач неожиданно посоветовал отвезти его в госпиталь. - Перелом двух ребер, четвертого правого и пятого левого, сотрясение мозга средней тяжести, дюжина ушибов – славно вас отделали, сударь. - Я тоже не стоял, дожидаясь тумаков, - огрызнулся Жавер. - А зачем в госпиталь? Нужна операция? – озабоченно спросил Вальжан. - Нет, но при таком характере травм неизбежны отеки, воспаление и лихорадка - собственно, она уже началась. Это может быть опасно. Жавер молчал. Гордость требовала немедленно покинуть дом непрошеного благодетеля и отвергнуть его пугающую, непредсказуемую доброту, а усталая, надломленная душа просила утешения. Вальжан вопросительно взглянул на него и что-то понял. - Нет, думаю, не стоит. Госпиталь наверняка переполнен после того, что сегодня творилось на улицах. Дома лучше. - Вы правы. Больному необходимо отлежаться, нужен покой. Ребра нужно туго бинтовать. Еще отвар шиповника хорошо бы попить. Если боль станет невыносимой, дайте лауданум. А это вот от лихорадки, - врач выписал рецепт. – Если будет сильный жар, посылайте за мной, а до моего прихода оботрите водкой. - Чем? - Водкой, - невозмутимо подтвердил врач. – Быстро испаряется и снижает температуру. - Да, но... водка? – Вальжан имел в виду, что спирт проникает сквозь поры кожи, и пациент в результате такого лечения будет мертвецки пьян – помимо собственной воли. Доктор пожал плечами. - А сотрясение? – спросил Вальжан, размышляя про себя: «Так вот почему он хотел в Сену нырнуть! Интересно, бывает ли временное помешательство от удара по голове... и насколько оно временное?» - То же самое – покой, исключить яркий свет, резкие запахи и звуки, вставать и ложиться медленно, в несколько приемов. Учитывая переломы, по-другому и не получится. На затылке гематома – прикладывайте лед. Зрение не напрягать, - добавил доктор и удалился, получив гонорар. Вальжан с сомнением покосился на рубашку инспектора – жесткий накрахмаленный воротник-стойка был перепачкан кровью из глубокой ссадины на шее и вообще уместен только в комплекте с мундиром. Наверняка ведь душит и врезается в шею. - Туссен, принесите, пожалуйста, одну из моих рубашек, - велел он служанке. – И еще - чистое полотно, пластырь, миску с водой, полотенце, губку и мыло. Вальжан вдруг заметил, что щетина (или все-таки борода?) у Жавера почти седая и делает его похожим на пролетария. Притом малость опустившегося, пожалуй, даже пьющего. - Тебя, может, побрить? - Обойдется пока. Туссен внесла поднос со всем необходимым, и следующие несколько минут Вальжан сосредоточенно трудился над повязкой и ссадинами. Его движения были скупыми, быстрыми и точными. - Чего сам? – вдруг спросил Жавер. Судя по лицу, сознание у него «плавало», но четкое понятие об иерархии никуда не делось: хозяин не должен делать то, что можно поручить прислуге. Вальжан, закреплявший повязку на груди инспектора, не стал объяснять, что Туссен – старая дева и к полуодетому мужчине не прикоснется даже ради спасения его жизни: - Она у нас немного странная. Боится чужих. Он промыл подсохшую ссадину под волосами на лбу Жавера и нахмурился, разглядывая вторую, на шее – она кровоточила и воспалилась. - Здесь все-таки нужно сбрить волосы, а то не удержится пластырь. – О собственных синяках и ссадинах, полученных во время путешествия по канализации, он не думал и не вспоминал. - Это царапина, - буркнул Жавер, однако вывернул шею, ободранную до мяса грубой пеньковой петлей. «Хотел бы – давно бы зарезал, у него был шанс», - напомнил он себе, непроизвольно ежась от прикосновения металла. - Но глубокая. Не двигайся, - Вальжан сбрил часть, видимо, все-таки бороды тем же ножом, промыл и залепил ранку пластырем. При этом он с горечью думал: «Этому, стало быть, в университетах учат?..» - зрелище Жавера, зверски избитого и связанного бесчеловечным, пыточным способом, не выходило у него из головы. Вальжан замер, буквально остолбенел, будто налетев на невидимую преграду. Он был потрясен как встречей, так и растерзанным видом инспектора; ему понадобилось все самообладание, чтобы не выдать острой жалости, которая, заметь ее Анжольрас или хоть Гаврош, погубила бы их обоих. Первым порывом Вальжана было сдернуть с Жавера почти задушившую его петлю, пододвинуть стул, дать воды, обтереть чистым платком разбитое окровавленное лицо. Ничего из этого нельзя было сделать. Нельзя было даже подать знак, мол, держись, я на твоей стороне, я вытащу тебя отсюда – он не понял бы, не поверил и брякнул что-нибудь. Напротив, пришлось грубо дернуть его за веревку, а потом толкнуть в спину – в четверть силы, но очень обидно. Намеренно грубое «Убирайся отсюда!» Вальжан произнес уже не для Анжольраса и других, а ради самого инспектора – опасаясь, как бы тот не скис. Нельзя было терять ни минуты. - Анжольрас должен был думать, что мы с тобой враги и у меня руки чешутся свернуть тебе шею, - вздохнул Вальжан, застегивая на нем рубашку. – Прости. Это было грубо. Жавер очень смирно сидел на стуле, стараясь ненароком не кашлянуть и пореже дышать. Теперь давали себя знать не только удар по голове и сломанные ребра, но и ушибы от побоев: все тело болело и саднило так, словно по нему проскакал кавалерийский эскадрон. Услышав извинение Вальжана, он резко выдохнул, скривившись от боли, и уставился на него, не веря ушам. - Анжольрас?.. А на самом деле мы с тобой кто? - Не знаю, - устало ответил Вальжан, тоже уже с трудом соображавший, на каком они все свете. – Думай что хочешь, но я тебе точно не враг. Я уже сказал, что ни в чем тебя не виню. Ты ошибался. Нельзя ненавидеть людей за их заблуждения. Есть будешь? - Нет, не могу. Тошнит. - Тогда ложись, - не стал настаивать Вальжан, предупрежденный врачом о необходимости считаться с последствиями сотрясения. Лечь оказалось еще труднее, чем встать. Несколько минут Жавер сжимал челюсти, с напряженным вниманием разглядывая потолок. Вальжан отер ему лоб, на котором мгновенно выступила испарина. - Так больно? Я схожу за лауданумом. Туссен уже поздно посылать, женщине не место на улице в такой час. - Аптеки закрыты. У нас же ... революция, - Жавер припечатал помянутую революцию сугубо нецензурно, но емко и образно (Вальжан едва заметно поморщился). – Аптекари боятся погромов. - Да, я об этом как-то не подумал. Я в соседней комнате, понадоблюсь – просто постучи в стену. – Вальжан повернулся к двери, но его запястье вдруг стиснули точно плоскогубцами. - Почему ты такой? – сипло (надо же, сорвал голос, отстраненно подумал Вальжан) выговорил Жавер. Его глаза странно блестели - то ли от лихорадки, то ли от слез. - Я воспитал себя, - просто ответил Вальжан, не удивившись вопросу. – Быть хорошим человеком – это навык, он вырабатывается, если делать усилия. Каждый раз правильный выбор дается чуть легче. Поскольку Жавер не отпускал его руку, Вальжан пододвинул стул и сел. На запястье будет синяк, подумал он мельком. Хорошо, что хотя бы не дерется. Следующая мысль была неожиданной: может быть, он, как любой человек, просто хочет держать кого-то за руку, когда плохо и больно? - Я тоже себя воспитывал, - с горечью и обидой заметил Жавер. - Ты же не виноват, что не встретил никого, в чьих глазах увидел бы свет вечной жизни... свет Божественной любви, - печально проговорил Вальжан. – А то, что мне посчастливилось встретить на своем жизненном пути такого человека, - это великая милость Божия, которую я ничем не заслужил. – Он замолчал, уголки его губ тронула нежная улыбка. - Есть вещи, которым нельзя научиться, не увидев, не убедившись лично, что они вообще существуют, - продолжал он. – Агапэ – христианская любовь – одна из них. Она восстанавливает из праха и пепла сожженную совесть, она примиряет с жизнью. Но, не встретив никого, в ком бы она отобразилась, мы просто не имеем о ней представления. ...Вспоминая встречу с епископом, Вальжан пытался найти какое-то определение для того, что перевернуло всю его жизнь. Это было нечто большее, чем доброта, учтивость, деликатность, уважение: ему не хватало слов, но в первом приближении он назвал бы отношение к нему монсеньора Мириэля благоговейной почтительностью. Епископ Диньский разглядел в страшной роже, которая сама по себе, безо всякого желтого паспорта, свидетельствовала о каторжанских нравах, - своего ближнего, потерянного брата, одного из тех, ради кого пролилась драгоценная кровь Сына Божьего на Кресте. Благодаря этому благоговению Вальжан оттаял, и в его душе родилось понимание того, как хрупка и драгоценна каждая человеческая жизнь; подражая этой почтительности, он научился видеть в других раненую красоту, поруганную красоту; воспитал в себе такт, внимание к чувствам людей, мягкость манер, без слов говоривших окружающим, что им ничего не угрожает. Когда-то способный напугать своим видом дикого зверя, он стал мужчиной, рядом с которым могло чувствовать себя в безопасности самое беззащитное существо – девушка, ребенок, котенок. Одним из его личных правил было сугубое уважение к человеку, который в силу сложившихся обстоятельств уязвим, которого легко обидеть. Он поэтому даже милостыню подавал так, как будто сам просил об одолжении. А началось все с того, что затравленного и ожесточенного человека с раненой гордостью и огромным желанием всем всё припомнить настигла Божия благодать. Разразилась, как буря, рухнула, как лавина, - и стоишь беспомощный, ошеломленный, уничтоженный – и родившийся заново, будто только что из крещенской купели. Потрясения этого дня оказались чрезмерными даже для Вальжана: он задремал сидя, глаза его закрылись, голова свесилась на грудь. Спящий не властен над своим лицом, оно выдает все тайны; бледное, осунувшееся от усталости лицо Вальжана все так же выражало бесконечную доброту и глубокую печаль, растворенную кротостью – было очевидно, что этот, столь сильный телом и духом, человек не заставит страдать ни одно живое существо. Жавера вдруг охватил безотчетный страх за него. Он не понимал, в чем дело: кроме него, никто Вальжана не преследовал, а он больше не представлял угрозы, - но доверял своей профессиональной интуиции, без которой давно бы сел на бандитское перо. - Просыпайся, - вполголоса окликнул он Вальжана. – Тебе тоже нужно лечь. Свечи потуши, пожалуйста, кроме одной. Режет глаза. - Сейчас, - Вальжан потушил свечи и собрал книги со стола. Жавер заметил, что это были Священное Писание, молитвенник и Псалтирь. - Библию не забирай, – вдруг попросил Жавер. – Оставь мне ее почитать. Вальжан на миг замялся, как будто невинная просьба касалась чего-то личного. Потом все-таки положил пухлый растрепанный том на стол у изголовья постели: - Долго не читай. Доктор велел не напрягать зрение. – И вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Жавер наконец-то нашел положение, в котором боль почти не ощущалась, и расслабленно вытянулся под одеялом. Оглядевшись, он понял, что Вальжан уступил ему собственную комнату, служившую ему и спальней, и кабинетом. Обстановка была скромной, хоть и опрятной, и состояла из кровати, письменного стола, кресла в углу, пары стульев, огромного книжного шкафа и гардероба. На книжных корешках не было пыли, все эти тома покупались явно не для красоты. На столе стояла пара серебряных подсвечников, Жавер тотчас их узнал – они некогда принадлежали епископу Диньскому. В простенке между шкафами висел его портрет, весьма удачный, насколько слабо разбиравшийся в живописи инспектор мог судить, а над кроватью – деревянное распятие очень тонкой работы. Комната была, в сущности, безликой; о ее обитателе можно было сказать только то, что он аккуратен, скромен в быту, набожен и много читает. «Монашеская келья, - удивленно подумал Жавер. И тотчас поправил себя: - Убежище человека, вынужденного скрываться. Человека, который научился покидать свой дом второпях и так, чтобы обыск ничего не дал». Он сел в постели, опираясь на подушки, пододвинул поближе канделябр с единственной свечой и пристроил на коленях тяжелую книгу. Стало ясно, почему смутился Вальжан: страницы были испещрены подчеркиваниями, пометками, восклицательными знаками, краткими комментариями, сделанными явно его рукой. В каком-то смысле это был личный дневник. Жгучий интерес к тайне личности этого человека заставил Жавера углубиться в чтение. «Мстительный получит отмщение от Господа, который не забудет грехов его. Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои. Человек питает гнев к человеку, а у Господа просит прощения; к подобному себе человеку не имеет милосердия, и молится о грехах своих» - подчеркнуто. «Дочь для отца – тайная постоянная забота, и попечение о ней отгоняет сон» - восклицательный знак. «Грехов юности моей и преступлений моих не вспоминай» - на полях – карандашный набросок: профиль, в котором можно узнать заключенного № 24601, каким он был лет тридцать назад. Свирепое и угрюмое выражение схвачено очень верно. «Не укоряй человека, обращающегося от греха» - многоточие. «Помни, что смерть не медлит, и завет ада не открыт тебе; прежде, нежели умрешь, делай добро другу, и по силе твоей простирай твою руку и давай ему» - подчеркнуто жирной чертой. «При благотворениях не делай упреков, и при всяком даре не оскорбляй словами» - восклицательный знак. «Злость жены изменяет взгляд ее и делает лице ее мрачным, как у медведя» - на полях грифелем бегло и очень похоже изображена всклокоченная мадам Тенардье. А это что? – «Кто зол для себя, для кого будет добр?» - и рядом - карандашный абрис профиля под треуголкой, в котором Жавер с изумлением узнал себя. «Я такой?..» Это не было карикатурой, но, как и в автопортрете, отпечаток угрюмости и подозрительности был несколько утрирован, отчего физиономия обрела едва уловимое сходство с мордой мастифа . Чужой взгляд, внимательный, но не враждебный. Скорее озадаченный: надо же, бывают и такие люди на свете... «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» - обведено, рядом – одно слово: «Трудно!» «Перестань гневаться и оставь ярость. Не ревнуй до того, чтобы делать зло» - подчеркнуто. «Подлинно ли правду говорите вы, судьи, и справедливо судите, сыны человеческие?» - красноречивое многоточие... «Когда кипело сердце мое, и терзалась внутренность моя, тогда я был невежда и не разумел; как скот был я пред Тобою» - три восклицательных знака. «Не принимаю славы от человеков» - подчеркнуто тройной чертой. «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его» - восклицательный знак и профиль старика Фошлевана. «Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй» - подчеркнуто. «Милосердием и правдою очищается грех» - восклицательный знак. «Помыслы в сердце человека – глубокие воды, но человек разумный вычерпывает их» - на полях – еще один автопортрет, на сей раз относящийся ко временам Монрейля-Приморского. "Радовался ли я погибели врага моего и торжествовал ли, когда несчастье постигало его? Не позволял я устам моим грешить проклятьем души его" - многоточие. Выбор книг Священного Писания и цитат из них – Иисус сын Сирахов, Иов, Псалтирь, пророки, Экклезиаст, Притчи, Иоанн Богослов - обнаруживал ум философа. Жавер перелистывал страницы в поисках новых подчеркиваний и знаков, не обращая внимания на тиски, понемногу сжимавшиеся вокруг головы, и резь в глазах, в которые будто насыпали песку. Библия оказалась немым свидетелем, возвысившим свой голос в защиту Жана Вальжана, и опровергнуть это свидетельство было не под силу никому. ...Перед рассветом началась гроза. Мутные потоки воды низвергались на мостовую, мокрые каштаны гнулись и стонали под ударами шквалистого ветра, с грохотом падали сорванные листы кровельного железа, в небе вспыхивали ветвистые сине-золотые зигзаги. Вальжан, разбуженный ударом грома, встал, оделся и заглянул в комнату дочери – та сладко спала, обняв подушку, по которой рассыпались ее золотистые локоны. За окном могла рушиться громада Нотр-Дам – Козетта и ухом не повела бы, досматривая сон о счастье. Вальжан перекрестил дочь и, поколебавшись, тихо постучал в дверь своей собственной комнаты – где-то когда-то он читал, что состояние больных ухудшается во время грозы. - Да! – просипел знакомый голос. Жавер стоял у открытого окна, скрючившись и навалившись на подоконник. - Ты зачем встал? Ложись сейчас же! – прикрикнул на него Вальжан, но это не произвело никакого впечатления. - Слышишь? На что похож этот звук? – внезапно спросил инспектор и сам же ответил: - Как будто гигантское полотно рвется с треском, а? Рвется ткань бытия... «Бредит», - обеспокоенно подумал Вальжан. Вид Жавера и впрямь наводил на мысли о лондонском Бедламе и подобных ему гостеприимных заведениях. Вальжан закрыл окно. - Кто я, если не служитель закона? – патетически вопросил Жавер. Его рубашка намокла от дождя, косые струи которого хлестали через подоконник. – Меня не существует! Вальжан не проникся трагизмом ситуации: он очень устал, засыпал на ходу, и вдобавок его тревожило предполагаемое помешательство инспектора. - Я – ничто, отродье каторжника и цыганской шлюхи, - угрюмо заключил Жавер. Вальжан не нашелся, что сказать, поэтому просто обнял его. Как обнимал умирающую Фантину. Как обнимал Козетту, которая в детстве боялась грозы. Жавер вздрогнул и замер, перестав дышать, его плечо под ладонью Вальжана окаменело. Вальжана осенило: да он же не говорит на этом языке – языке заботы, ласки и участия, понятном любому человеческому существу. У Фантины был возлюбленный, у Козетты – мать, у самого Вальжана – хоть какая-то семья. А Жавер просто не выучил этот язык. Эхма... - Думаешь, я дурак? – голос Жавера прозвучал бессильно и глухо. «Ты не дурак – ты просто буйный сумасшедший, и еще неизвестно, что хуже», - с горьким юмором возразил Вальжан, но, разумеется, не вслух. Вслух же сказал: - Нет, но с твоей стороны было глупо думать, что ты знаешь ответы на все вопросы. – Руки с плеча Жавера он при этом не убирал. - Все люди – люди, - добавил он после паузы. - А ты – «человек как человек, не хуже всякого другого», - неожиданно процитировал Жавер Вальжану его самого. - Не надо упражняться в этой твоей агапэ за мой счет. Мне от этого только хуже. - Ложись, - покачал головой Вальжан. – Нужно сменить рубашку, иначе простынешь, а кашлять нельзя. - Святой Иоанн Милостивый*. - Сарказма в тоне инспектора хватило бы на десяток раздраженных месье Жильнорманов. - Послужить ближнему спасительно, - улыбнулся Вальжан. Жавер, так и стоявший окостенев (ну, хоть не пытался сбросить руку, и то хлеб), вдруг закрыл глаза и качнулся вперед, прислонившись к Вальжану головой - висок к виску. И постоял, опустив голову на его плечо, не говоря ни слова. Было в этом жесте что-то от большого угрюмого пса, уткнувшегося в колени хозяину. Вальжан обнял его крепче, также без слов говоря: велик Господь, уж как-нибудь все управит. Длилось это минуту, не больше. Вальжан так никогда и не узнал, что новая жизнь Жавера началась с этой минуты – как для него самого она началась с покаянных слез возле дома епископа. В объятиях есть какая-то магия; мы совсем по-особому воспринимаем факт бытия человека, чье сердце билось так близко – он кажется нам более уязвимым, но и более теплым, реальным, живым. *** На следующее утро к Вальжану подошла Туссен, держа что-то в руке. - Месье, я вчера подметала и нашла это среди обрывков мундира того месье... – умение связно выражать свои мысли не было ее сильной стороной. - Да, я слышал, как что-то выпало из кармана, - кивнул Вальжан и протянул руку. К огромному его изумлению, служанка положила в его раскрытую ладонь истертые от времени, лишившиеся нескольких бусин четки из черного стекла. Те самые. Гадая, зачем инспектор хранил их все эти годы, Вальжан усилием воли отогнал видение Жавера, в полнолуние превращающегося в гончего пса и преследующего преступников, понюхав галстук или перчатку. Четки тоже сгодились бы, почему бы и нет. При этом ему почему-то стало очень жаль инспектора, но причины этой жалости он не понимал. * Святитель Иоанн Милостивый, Патриарх Александрийский, главным своим делом считал милостыню и благодеяния всем нуждающимся. В начале своего патриаршего служения он приказал учесть нищих и убогих в Александрии, которых оказалось свыше семи тысяч человек. Всем этим несчастным святитель давал ежедневное бесплатное пропитание. Два раза в неделю, в среду и пятницу, он выходил к дверям патриаршего собора и, сидя на паперти, принимал всех нуждающихся: разбирал распри, помогал обиженным, раздавал милостыню. Три раза в неделю он посещал больницы, оказывая помощь страдальцам.