i've got you (brother)

Бэн часто наблюдает за его спящими родственниками. А что он еще может делать? Привидениям не нужен сон. И иногда ему просто… хочется их увидеть. (Однажды он попытался коснуться. Просто провести ладонью по щеке Диего, разгладить хмурую складку между бровей. Его пальцы прошли сквозь. Больше он не пытался) Так что он садится и ждет. Быть привидением значит открыть в себе неиссякаемые запасы терпения. Нужно много сидеть и много ждать. Хотя этой ночью он, вообще-то, не один.

***

Пятый не может уснуть. Он валяется в кровати, наблюдая за танцующими на подоконнике огоньками света и слыша отдаленное жужжание проезжающих мимо машин. Если он закроет глаза и ляжет идеально ровно, пальцами впившись в простыню, будет казаться, словно… ничего и никогда не случалось. Если он перевернется, уткнувшись носом в подушку, запаха стирального порошка будет почти достаточно, чтобы заглушить запах гари, постоянно преследующий его. Почти достаточно, чтобы забыть. Он выбирается из кровати. Этой ночью он не хочет забывать. Пятый разрешает ногам вести его вперед по коридору, где он останавливается на секунду, рассматривая лестницу. Крики, смех, смазанные в спешке слова, нервозность времени перед миссией и дикая усталость после миссии накатывают воспоминаниями и звенят в его ушах. Часть него скучает по тому, как все было до того, как они ушли. Вторая часть — нет. Он подходит к комнате в конце коридора, останавливаясь напротив двери. Даже за закрытой дверью он слышит сопение Диего. Ладонь ложится на ручку, и, минуту поколебавшись, он медленно открывает дверь. Диего завернут в одеяло и лежит лицом к двери. Кровать сдвинута в угол комнаты, так что Диего расположен спиной к стене. Пятый понимает это чувство. Он аккуратно заходит в комнату, сползая по стене на пол. Холод дерева проникает к нему сквозь тонкую ткань пижамы, которую ему одолжила Ваня, и он не может сдержать дрожи. Огоньки на подоконнике точно такие же, как в комнате Пятого, и он занимает себя наблюдением за их колебанием. Грудная клетка Диего мерно поднимается и опускается. Он сидит час, шесть минут и тридцать три секунды. Дыхание Диего спокойное. Первые семь минут Пятый выравнивает свои рваные выдохи вместе с Диего, в следующие десять паника наконец отступает. На четырнадцатой слезы, стоящие в уголках глаз, уходят. На сорок седьмой минуте его глаза закрывает тень, и он оборачивается посмотреть, но здесь никого нет. Такое часто случалось с ним в апокалипсисе — фантомные тени и движения, пробирающее до костей ощущение того, что за тобой кто-то наблюдает. Он снова вздрагивает, затем поднимается и покидает комнату Диего так же тихо, как и вошел.

***

Он повторяет то же самое и с остальными, перебираясь из комнаты в комнату каждый час — сидит на стуле Лютера, слушая поскрипывание кровати; с подоконника наблюдает за тем, как дышит Эллисон; сворачивается в кресле Вани, видя, как та прижимает к себе одеяло, будто это жизненно важно — контакт, которого ей никогда не доставало; располагается на полу около кровати Клауса, подавляя желание поправить свесившуюся с края постели руку. Он сидит и ждет, и делает это так тихо, что начинает ощущать себя замороженным во времени привидением, не имеющим возможности делать хоть что-то, кроме как беспокоиться. То, что его маленькое путешествие заканчивается в комнате Бэна, совсем неудивительно. Он открывает дверь, ручка которой старая, почти не используемая, и петли стонут, поддаваясь. Здесь нет никого, за кем можно было бы понаблюдать. Здесь нет никого, чтобы Пятый мог убедиться, что этот кто-то все еще жив, что его все еще можно коснуться рукой. Просто старые воспоминания и сдавленная тоска по брату, которого он, вообще-то, никогда и не терял. Он садится на кровати Бэна, и слезы стекают вниз по его лицу. Бэн тенью распадется по стене, наблюдая за дрожащим и сломленным братом. Тот устал, и слова прерываются тяжелыми вдохами. — Мне жаль, что я не был здесь, — он всхлипывает. — Мне жаль, мне жаль, мне так жаль- Боль в груди Бэна парализующая. Он протягивает вперед руку, протягивает обе руки, но они проходят сквозь с легким покалыванием. Пятый вздрагивает от этого ощущения, крепче обхватывая себя за плечи. — Прости, — полузадушено шепчет мальчик. — Бэн, я скучаю по тебе, я скучаю- Бэн не может говорить громче, чем шепотом, но это все равно не имеет значения. — Нет, это не твоя вина, ты не мог ничего сделать. Пятый не реагирует, все еще запертый в своей голове, и Бэн чувствует нервное подрагивание собственных рук. — Пятый, послушай меня, — он начинает осознавать свой голос. — Это не было- Пятый не может его услышать. Конечно, он не может. Бэн чувствует себя бесполезным. Семнадцать лет небытия, наблюдения и бездействия, его семья разваливалась изнутри, а он так и оставался мертвым телом почти уже как два десятилетия, плюс-минус. Он чувствует, как рушится. Его грудная клетка болит, а Пятый- Голос Пятого почти не слышен. Он больше не плачет, просто тихо дрожит. — Я не должен был совершать прыжок. Если бы я остался, если бы я был здесь… Я звал тебя, Бэн. Я-я не мог тебя найти. В глянцевых от слез глазах его брата отражается луна, такая старая и такая молодая одновременно, скачущая в зрачках мальчика, когда тот отворачивается к окну. Он больше не разговаривает со своими воспоминаниями о Бэне. Он больше не разговаривает с самим собой. Это просто грустное, логичное принятие, облеченное в пустой голос. — Я не мог… найти тебя. — В отличие от остальных, ему не пришлось хоронить Бэна. — А потом я наткнулся на книгу Вани. Ты умер, и не было ничего, что я мог бы сделать, потому что я застрял в чертовом апокалипсисе, застрял из-за собственной гордости. Руки Пятого запутываются в его волосах, и тянут, тянут, тянут. — Я знаю, ты бы сказал мне, что это не моя вина, но, если бы ты был здесь, то ты бы мог сказать мне это сам! Как бы я хотел ошибаться, — он смеется, но смех болезненный и прерывается хриплым дыханием. — Знаешь, я больше не могу спать. Слишком много смертей. Слишком много крови на моих руках. Бэн знает. Он видел это в каждом движении Пятого, в каждом зевке украдкой и в каждом проблеске ужаса в его глазах, который вспыхивает каждый раз, когда он подходит к обеденному столу. Он много сидит и много ждет, помните? То же самое он делает и сейчас, присаживаясь на край собственной кровати и призрачными коленями проходя сквозь тело Пятого. Он кладет свою ладонь там, где Пятый комкает одеяло, и ждет. Пятый продолжает, глаза расфокусированы, в них плещется усталость, которую не уберешь даже парой дней хорошего отдыха. — Я не особо сожалею о тех убийствах. Я бы повторил их, если нужно. Я бы сделал все, чтобы вернуться. И я сделал. Это был Пятый, и его странные жестокие способы защиты, его сломанный моральный компас — это завело отношения их семьи на северную сторону. Его руки выпускают одеяло, и он складывает их на коленях, рассматривая ладони так, будто все еще может увидеть кровь. — Все эти смерти, и твоя все-таки случилась. От дрожащего, плачущего Пятого, который вошел в эту комнату, не осталось ровным счетом ничего. Просто сломанный, оцепеневший каркас. Может, Пятый был прав про невозможность спать из-за кошмаров. Но Бэн знает своего брата лучше. Кошмары никогда не могли так легко испугать Пятого. — Ты не должен наказывать себя за то, что со мной случилось, — говорит Бэн. — Ты не должен так поступать с собой. Ты не мог знать. Бэн перестал винить себя, отца, всех остальных за свою смерть очень, очень много времени назад, но он никогда даже и не думал о том, чтобы винить в этом Пятого. — Пожалуйста, попробуй поспать. Я здесь- Он не успевает закончить предложение, прерванный пренебрежительным смехом Пятого. — Интересно, сколько еще я протяну без сна? Звучит круто. Вот, для чего придумали кофе, не так ли? Устраняет все проблемы. Ну, и еще алкоголь. — Он падает на кровать, закидывая руки за голову. — Ничего здесь не останавливает меня. Готов поспорить, что мог бы сделать это. Интонация в конце предложения поднимается, будто он ожидает ответа, или, на худой конец, хоть какого-то отрицания от того настоящего, которое он себе воображает, но Бэн, несмотря на все свои попытки, не может прошептать даже что-то едва различимое. Он никогда так сильно не хотел коснуться, сказать что-нибудь, хоть что-то — — в комнате напротив ладони Клауса загораются голубым свечением. Он шевелится, дергая пальцами, переворачивается и наконец возвращается ко сну, а потом- Появляется Бэн. Вокруг тишина, и слышно только шум машин с улицы, короткие всхлипы Пятого и судорожные выдохи Бэна, который вкладывает в них все свои усилия. Отблеск надежды проскакивает в глазах Пятого. — …Бэн? — Он не спрашивает, и его не особо волнует Бэн ли это на самом деле (может, он восстал из мертвых, может, никогда и не умирал, может, это все было в его голове, может, может, может) или это его воображение. Он смотрит с надеждой, застигнутый врасплох. — Х-хэй, Пятый, — дыхание, которое он так долго пытался восстановить, просто спирает, когда Пятый забирается к нему на колени, оборачивая свои длинные конечности вокруг брата. Бэн не может решить, какое касание было бы наиболее безопасным для них с Пятым — пиджак на его плечах неудобно натягивается при поднятии рук, поэтому он останавливается на обычных объятиях, притягивая к себе своего младшего брата (хотя бы сейчас, хотя бы так, такие похожие и непохожие на себя детьми). Кажется, нужно что-то сделать, хотя бы потому, как оба льнут друг к другу. Бэн ошеломлен этим контактом (и он был бы еще более ошеломлен, если бы это был не Пятый, который сейчас просто устроил свою голову под подбородком Бэна, даже не пытаясь сжать его или обнять, что, если честно, немного тревожно), но он справляется с этим, и Пятый в его руках теплый и настоящий, и Бэн мог бы заплакать, потому что он семнадцать лет хотел чего-то настолько простого, как объятия, а потом- А потом он вспоминает Клауса и его попытки удержать Бэна в таком состоянии, и его кровь леденеет от мысли о том, что ему придется оставить Пятого в одиночестве сейчас (от мысли о возвращении к подвешенному состоянию, бестелесности, прозрачности, одиночеству), и, если он сжимает Пятого чуть сильнее в этот момент, никто не в праве его обвинять. Они сидят вместе, пока не перестают чувствовать где начинается один и заканчивается другой, пока солнце наконец не поднимается над горизонтом, пока Пятый не начинает зевать так сильно, что у него слезятся глаза. — Ты должен поспать, — говорит Бэн, лицом уткнувшись в волосы Пятого. Он бы очень хотел остаться так. Хотя бы на пару часов дольше. Но он чувствует, как растворяется, и то же самое происходит с Пятым. Их время истекает. — Но… — бормочет Пятый в полусне. — Все в порядке. Я буду, — он давится обжигающе горячим воздухом и непролившимися слезами, давится словами, которые никто из них никогда не говорил друг другу. — Я буду здесь, когда ты проснешься. Пятый поднимает на него огромные грустные глаза, в которых плещется доверие. — Обещаешь? — Да, Пятый, — шепчет он. — Обещаю.