Они видятся два раза в сутки

      Они видятся два раза в сутки.       Первый раз, когда Бокуто утром собирается на тренировку. Спортивная сумка оттягивает плечо, на голове кепка и солнцезащитные очки, которые он обязательно наденет, когда выйдет из подъезда: фанаты никак не оставят надежду выяснить, где и с кем он живет.       В руках маркер, в зубах зажат колпачок.       Бокуто старательно скрипит маркером по примагниченному к холодильнику блокноту, оставляя послание, и диковато улыбается. Это последняя неделя интенсива, завершающаяся выездной игрой, после чего тренеры клятвенно обещали двухнедельный отпуск для стартового состава.       Он защелкивает колпачок, убирает маркер на место и с довольным видом оглядывает получившееся художество. На листке кривоватая рожица совы с пальцами, сложенными в викторию, короткая приписка: до вечера, не проспи все на свете.       И тег: #ХОЧУТЕБЯНИМАГУ.       В квартире сонно и тихо. Только-только перевалило за семь.       Кенма наверно пришел совсем недавно. Бокуто возвращается в спальню за забытым смартфоном и замирает на минуту у общей постели. Он не может вспомнить, когда они проводили время вместе дольше пятнадцати минут утром и получаса вечером, не считая пары часов совместного сна. Не в этом году, точно. Бокуто склоняется над сопящим парнем и легонько смахивает с лица прядь волос. Пальцы проходятся по усталому лицу, невесомыми прикосновениями оглаживая неуловимо повзрослевшие черты, заострившиеся скулы, потрескавшиеся от постоянного прикусывания губы, выгоревшие щеточки ресниц.       Поморщившись от щекотки, Кенма переворачивается на другой бок и прячет ладони под подушку, заставляя Бокуто тихо усмехнуться.       – Дождешься у меня, выкраду тебя на время отпуска и телефоны в туалете утоплю, – шепотом грозит он, оставляя легкий поцелуй на плече, прежде чем накрыть его одеялом.       День определенно начинается превосходно.       Второй раз они увидятся только вечером.       Бокуто приползает домой с тренировки поздно. В квартире еще горит свет. Пахнет домашней стряпней, а еще чистотой и свежестью только что выстиранного белья. Балконная дверь открыта настежь, и с улицы в комнату прохладным ветерком задувает концы вывешенных сушиться простыней.       Сбросив кроссовки в гэнкане и там же оставив сумку, Бокуто крадущейся походкой обходит каждый угол квартиры. Похоже на своего рода игру, но ему нравится каждый раз заставать Кенму врасплох и со всей силы обнимать со спины, когда тот этого совсем не ждет.       – Бокуто, – устало тянет Кенма, выронив корзину с выстиранной одеждой.       – Я дома.       – С возвращением, конечно, – Кенма поворачивается в объятиях и слабо обнимает в ответ, – но, пожалуйста, перестань так делать.       – Делать как? – прикидывается дурачком Бокуто, а сам зарывается носом в волосы на виске, ерошит их горячим, не успевшим остыть с тренировки дыханием, и сжимает сильнее руки, притягивая субтильное тело ближе. Еще ближе. Совсем близко. – Вот так? – он сдувает прядки мешающейся челки и ведет губами по щеке, легко сцеловывая чужое смущение. – Или так?       Кенма сам поворачивает голову и ловит губы в поцелуй, смахивает кепку с головы и зарывается пальцами в волосы, но не оттянуть, а притиснуть ближе.       – У меня смена через полчаса, – напоминает Кенма, когда шея затекает от неудобного положения. – Ужин на плите, рис в рисоварке, развесить оставшееся белье оставляю тебе. А мне пора собираться.       Бокуто нехотя разжимает объятия и отступает на шаг.       – Ты прямо, как хозяюшка!       За что тут же получает подобранной корзиной тычок в живот.       Эти вечерние полчаса проходят слишком быстро. Даже несмотря на то, что Бокуто до последнего отвлекает Кенму от сборов, мешает, несколько раз перепрятывает наушники, телефон и ключи от квартиры. Но, в очередной раз напоровшись на раздраженный взгляд, со вздохом возвращает спрятанное на место.       Кенма обувается, проверяет снова наличие наушников, телефона и ключей, забрасывает за спину рюкзак и поднимает взгляд на все это время топтавшегося в прихожей Бокуто.       – Утром увидимся, – говорит он, – поешь, – добавляет, – не сиди допоздна.       Бокуто подскакивает на месте, сводит с глухим стуком пятки и берет под козырек, демонстрируя весь свой боевой дух. Кенма на это даже улыбается.       – Я ушел.       – Счастливо.       Бокуто тоскливо слоняется по пустой квартире. Вешает порученное белье. Перевешивает. Меняет местами футболки и штаны. Потом обратно. Перетягивает простыни с одного конца бельевой веревки к другому, возвращает, как было и грустно вздыхает.       Маяться бездельем остается всего ничего, но Бокуто уже устал. От вечерней пробежки становится совсем никак. И даже наспех принятый душ не смог смыть вцепившейся в кожу тоски.       Телевизор в гостиной бормочет очередные новости, время от времени сменяя серую обстановку студии на яркие всполохи рекламы. У соседей грохочет музыка. Рисоварка на кухне призывно пищит.       Бокуто спохватывается. Ужин же!       Он накладывает щедрую порцию риса на тарелку, заваливает это все половиной сковородки овощного рагу, заваривает чай и тянется к холодильнику за соусом. Взгляд цепляется за яркий мазок.       Магнитный блокнот. Тот самый, в котором сегодня утром чиркал свои дурацкие пожелания он сам. Бокуто вчитывается в кривоватые оранжевые иероглифы, и губы постепенно растягиваются в широкой глупой улыбке.       Прекрати мучить белье. Поешь, не сиди допоздна, выключи телевизор перед сном. До завтра.       И переписанный с предыдущей записки тег.       Ближе к утру под бок подкатывается продрогшее холодное тельце. Бокуто сонно ворчит, подгребает Кенму ближе, укутывает краем одеяла и наваливается всем весом, растирая ладонью дрожащие плечи и холодную кожу спины.       – Спи, – шепчет Кенма еле слышно.       Бокуто согласно угукает, мажет губами по ледяной щеке и, зарывшись носом в плечо, снова засыпает.       А Кенма еще некоторое время лежит, переводя дыхание и успокаивая всполошенное быстрым подъемом по лестнице сердце.       Они видятся всего два раза в сутки.       Кенма прижимает холодную ладонь к чужой гладкой спине и осторожно поглаживает, стараясь не разбудить. Жесткий, массивный Бокуто в предрассветные часы мягче зефира: податливый и нежный. Размеренное дыхание обжигает отогревающееся плечо, торчащие в полнейшем беспорядке волосы лезут в глаза, рот и нос. Кенма тихо отфыркивается, косит взглядом на прикроватную тумбочку: электронные часы отщелкивают зеленые светящиеся минуты.       До подъема Бокуто еще целых полтора часа. Кенма возится, устраиваясь удобнее, и не может сдержать тяжелого вздоха. Потому что сон не идет. Потому что подобных двухчасовых совместных ночевок слишком мало для них обоих. Может, стоит поискать другую работу, осторожно думает Кенма. Взгляд падает на умиротворенное расслабленное лицо. Менять место не хочется, там его все устраивает, да и сотрудники уже все свои, знакомые.       Но Бокуто не раз уже поднимал тему о том, что работать каждую божию ночь – форменное сумасшествие. До ссор пока дело не доходило, Кенма умело переключал его внимание на что-то отвлеченное, но червячок сомнения никак не издыхал. Беспокойство Бокуто было слишком искренним, чтобы его игнорировать.       Кенма снова вздыхает. Вылезает из-под горячего тела и топает на кухню. В горле пересохло, и глоток холодной воды сейчас был бы очень кстати. Он набирает стакан воды из-под крана, прислоняется поясницей к столешнице небольшого, на двоих столика и пьет, скользя усталым взглядом по кухне.       Дверца холодильника, густо облепленная магнитами, только с третьей попытки привлекает внимание. Кенма подходит ближе. Оставленное им вчера сообщение сменилось на другое, розовые иероглифы пляшут перед глазами, складываясь в лаконичное:       Может, тонкацу на ужин?       Тихо усмехнувшись, он отрывает лист и на новой, чистой странице выводит:       Отличная идея.       Немного думает, и дописывает ниже:       Может мне перевестись в дневной отдел?       Вот теперь можно и лечь. В следующий раз они встретятся только вечером, когда Бокуто вернется с тренировки, а Кенма будет собираться на работу.       – Давай дождемся моего отпуска, – говорит Бокуто, глаза взволнованно блестят, – и если не поубиваем друг друга за две недели, можно будет подумать о смене отдела.       Сегодня он вернулся намного раньше. Кенма даже подозревает, что тот, наплевав на все, сбежал с тренировки. Эта мысль подтапливает накопленную усталость и постоянную тоску по Бокуто. Становится тепло, немного волнительно и тревожно, как в самом начале отношений.       Время только подходит к шести вечера. Рабочий день Кенмы начинается с девяти. Он ловит в ладони суетящиеся руки Бокуто и осторожно сжимает затейпированные пальцы.       – Хорошо, договорились, – кивает он, взгляд падает за спину на дверцу холодильника, где все еще висит его вопрос. Похоже, Бокуто был так ошарашен им, что не нашелся с ответом.       Бокуто продолжает шарить все еще перепуганным взглядом по его лицу, и Кенме приходится напрячь жалкие крохи оставшиеся от дипломатии, потраченной ночью на переговоры с Сиэтлом, чтобы убедить Бокуто, что все в порядке.       С начала года прошло пять месяцев. Пять месяцев с его перевода в ночной отдел. Неудивительно, что Бокуто пугается нарушения размеренного хода их будней. Кенма прикусывает щеку, это немного обидно, но…       – Кенма, – зовет Бокуто, отвлекая от мыслей.       Кенма вскидывает на него глаза и заворожено молчит. Майские лучи пронизывают пространство кухни, ложатся неровными пятнами на лицо Бокуто, вызолачивая правый глаз, тогда как левый остается темнеть гречишным медом. Лучи делят улыбку пополам, бликуют с маленьких капелек пота: бежало ведь, сломя голову, чудовище любимое. Греют, не скрытые одеждой участки кожи.       – Будет здорово, – говорит Бокуто, продолжая улыбаться, глаза щурятся, и Кенма понимает, что совершенно точно от счастья, – если ты переведешься. Но только если тебя самого это устроит. Дневной отдел, незнакомые люди, новые контракты. Я буду согласен на любой вариант: видеть тебя два раза в сутки, или проводить с тобой все вечера и ночи. Без разницы. Главное ведь, что с тобой!       Щеки опаляет жаром, Кенма чувствует, как смущение заливает краской до самой шеи, и прячет лицо в груди Бокуто. Руки все еще бережно сжимают подрагивающие от нерастраченной энергии, замотанные пальцы, в нос бьет острый запах пота, дезодоранта, и успевший в считанные минуты пропитать футболку аромат тонкацу.       В голову бьет счастье. Уже в который раз.       И Кенма совершенно не против этого.       Главное ведь, что с ним.