Этюд в оранжевом и золотом

Много лет спустя, вспоминая последние спокойные деньки перед второй войной, Дин ярче всего видел цвета. Лето выдалось довольно мокрым, и осень расцвела буйством всех оттенков желтого, оранжевого и красного. Запретный лес будто горел, и Дин чувствовал, что горит сам, снедаемый жгучим желанием запечатлеть эти краски в масле. В воздухе витало предчувствие близкого конца чего-то, и он хотел сохранить это что-то для тех или того, кто и что будет потом. Он старался не думать о том, почему ему каждую секунду хотелось запечатлеть Симуса: когда он только проснулся, с заспанными глазами и свисающими на лоб лохмами; когда он сидит на уроке Бинса и сворачивает из бумаги журавликов; даже когда он заливает сосиски морями кетчупа. К счастью для него, Симус был настолько самовлюбленным, что не только не удивлялся, что Дин все время смотрит на него, а как будто и не ждал ничего другого. В конце концов Дин купил в Хогсмиде колдокамеру и ходил с ней всюду, кроме уроков. Рон даже начал называть его Криви. Однажды, субботним октябрьским вечером, они с Симусом бродили у кромки леса, и вдруг сквозь кроны деревьев пробился луч заходящего солнца, и волосы Симуса засияли оранжево-золотистым светом. – Замри! – попросил Дин, отпуская руку Симуса и отступая на шаг, чтобы сделать снимок. Симус на секунду опустил глаза, а потом посмотрел прямо в камеру, как влюбленный. – Симус? – удивился Дин. – Когда они найдут наши фотографии, – ответил Симус, – пусть даже не сомневаются, кто мы друг для друга. Теперь дай мне камеру. Я тоже хочу помнить.