уходя

Всё в квартирке Вани было наполнено теплом и полумраком. Слишком маленькое это было пространство после разбитых какой-то неведомой силой пустошей, наполненных обломками домов и прошлой жизни, и слишком уютное после огня от пожара и стёртой на ладонях кожи. Пятому должно быть удобно и даже немного приятного, но он не может думать внятно из-за побаливающей раны на руке и всех этих «слишком». Не то, что нужно Пятому, тоже «слишком» — слишком взрослому для себя и своих родственников. И всё-таки он задержался. Он задерживался, потому что привык к неудобству, а сейчас оно было хотя бы мнимым. По крайней мере, Пятый именно это мысленно говорит себе, на какие-то несколько мгновений растягиваясь на диване. Голова тонула в мягкой подушке, матрас был на удивление не жёстким, а плед… Плед пах Ваней, и это действовало на психику ничуть не лучше жизни в мире после апокалипсиса. В конце концов, Пятый слишком долго не признавался самому себе, что скучал. Там пахло гарью и каменной пылью, смертью и кровью невинных. Здесь пахло Ваней; а Ваня это запах книг, спокойствие и собирательный образ всего родного. Слишком яркий контраст для мозга. Пятый отодвинул от себя плед и сел на диване; ему в любом случае пора было вернуться к делам. И в то же время он цеплялся за этот запах, хотел оставить его нетронутым в памяти. Отвратительная для него сентиментальность — и именно она была одним из решающих факторов для его лёгкой ненависти к этому месту. Оно заставляло его что-то чувствовать, а чувства противоречат поставленным давно задачам и вечной логике. Поэтому Пятый, спустя мгновение сидения на диване и обдумывания тактики (пальцы его при этом неосознанно сжимали тот самый плед), всё-таки встал и направился к выходной двери. Глаз. Долорес — в планах. Всё чётко и ясно. Но всё чёткое и ясное имеет свойство ломаться подобно кускам хрупкого стекла. Потому что из комнаты, в которой спала Ваня, доносилось шуршание и приглушённое бормотание. Кому как не Пятому знать привычки Седьмой, а потому он мог сказать с точностью, ему свойственной — Ваня всегда спала спокойно. Она вообще была нередко тем самым ребёнком, который так углубляется в свои мысли, что его взгляд растворяется и каменеет даже за обеденным столом. Тем ребёнком, который безмятежно витает в облаках, где тоже имеет татуировку «зонт в кругу» на запястье и умеет, скажем управлять молниями. И точно тем ребёнком, который свои кошмары переживает с глухим притворным равнодушием на лице. Несложно было догадаться, что сейчас в её голове творилось что-то совсем для её сердца и мозга немыслимое, что-то настолько явственное и пугающее, что начинали шевелиться губы. У Пятого не было времени, поэтому он открыл дверь — совсем чуть-чуть, так, чтобы лишь разглядеть лицо Вани. Оно ожидаемо было испещрено морщинами от приподнятых в страхе и удивлении бровей. И вообще у Вани был мученический вид загнанной в угол жертвы; такие лица Пятый не любил больше всех, потому что они слишком явно показывали все возможные внутренности. А от таких лиц не убережёт в какой-то момент никакая нервная система, потому что у всего существует предел. — Пять! Пятый нахмурился. Ему послышалось в шёпоте его собственное имя. — Пять! Он прочитал по губам — П-я-т-ь — и улыбнулся. Ваня была такой родной ещё и потому, что была всё ещё по-детски глупой и наивной. К счастью, она была тем типом людей, которых такие качества только красят. Возможно, всё дело было в её грустных оленьих глазах, веки которых сейчас подрагивали от неспокойного сна. Возможно, дело было в том, что видение огненной пустоши в будущем не полностью искоренило в Пятом эмоции. И он улыбнулся. По его меркам даже мягко и искренне. Ваня бы поняла это и улыбнулась бы в ответ, возможно, отвела бы взгляд (они оба догадывались почему), но она видела кошмарный сон, в котором — всего-то — Пятый снова исчез. Он догадывался, что никто не ждал его так же сильно, что никто так не надеялся и никто так не отчаивался. И это было почти весомым аргументом для того, чтобы такой человек, как Пятый, помог. Ваня дёрнула головой. Пятый бесшумно открыл дверь настолько, чтобы войти. Подходя, он слышал её сбитое дыхание, её страх, её желание, словно ему всё это в ухо шептали, и знал, что путь был только один. Превратить кошмар в жизнь. Его рука не дрогнула, но зависла над её плечом. Как-то плохо влияла на него эта квартира, потому что Пятому захотелось напоследок пробежаться по её лицу взглядом. Глупая наивная Ваня. Они ведь слишком разные. Пятый коснулся её плеча, задел шею и мгновенно телепортировался за входную дверь. Так не остановят. Так он сам себя не остановит, видя счастливое с горечью лицо Вани, тяжело втягивающей воздух и говорящей: — Спасибо. В конце концов, у него было ещё много дел. У него была Долорес. (Но никогда не было и не будет родной и домашней Вани)