Городские сказки

— Не сейчас! Не надо! Пожалуйста!.. — на родильном кресле корчится молодая женщина. Две пары жёлтых глаз, медленно моргая, смотрят в окно роддома. — Она ли? — спрашивает крылатая белая тень. — Тринадцатый час, тринадцатый день, — отвечает черная тень, — Она. — Выбор? — Мы дадим ей его. — Это не моя дочь! Унесите ее! Это подменыш! Она проклята! На пеленальном столе сучит ногами и вопит младенец. У него на груди рана — будто след кривых птичьих когтей: крест и три вертикальные линии. … — Неужели не можешь нормально общаться с ребятами?! — мать дергает за руку так, что у Тринити вырывается тихий стон боли, — Иди живее, копуша! — Мама, я не хочу с ними дружить! Они злые! Я слышу, что они думают! «Нищенка, дочь уборщицы! Им не место в нашем городе и в нашей школе! Нищенка! Ведьма!» — Ничего ты не слышишь! — мать встряхивает ее, держа за ворот платья, — Ничего, слышишь, отродье?! — Да, мама… Я ничего не слышу… — испуганно и покорно шепчет Тринити. Но она, конечно, слышит. Прямо сейчас мама думает вот что: «За что мне такая дочь?! Я хотела нормального ребенка! Надо уезжать отсюда...» Ночью Тринити раскрывает окна в комнате домика, где они с мамой снимают комнатушку — и вылезает на улицу. Небо над головой чёрное и идёт снег. Будто большие белые птицы. Зима. Пушистые комки тьмы садятся на плечи девочки. — Мне больно, — жалуется им Тринити, — Почему они меня не любят?.. Наутро школа сгорает до тла: какие-то неполадки в проводке. … Мать тащит ее за руку, всё повторяя: «Скорее, скорее, надо успеть до снега!» Они никогда не успевают. Снег летит за Тринити, как стая белых птиц и сыплется белым пухом с неба. Она не знает, куда они с мамой спешат и не понимает, зачем. Всё равно её нигде и никто не любит и с теми, кто обижает ее и маму, что-то происходит. Толкнувший мать так, что та упала, мужчина подворачивает ногу. У кинувшей им в лицо заплесневевшие корки женщины сгнивают все припасы. Тринити не хочет им зла, просто у нее так болит всё в груди, что хочется плакать. Но мама не любит, когда Тринити плачет — а остальным наплевать. Кроме черных сов, которые прилетают из тьмы, если девочка их зовёт. Это ее единственные подруги. … Тринити думает, что и в этой школе не задерживаться дольше, чем на год. Потому даже не пытается завести друзей. «Мне лучше одной. Мне уже тринадцать. Никто мне не нужен: ни мать, ни друзья, ни дом!» Тринити очень старается себя в этом убедить. Тем более, город зовётся Сноуград и зима опять их догоняет. Новенькая — словно из этого самого снега: вся белая, волосы, кожа, лицо. Только глаза за пухом ресниц алые. Тринити — вся черная, и волосы, и одежда, и веки, и губы, и ногти. Незнакомку сажают с ней. — Привет! Я — Санни! А тебя как зовут? — Не говори со мной, — сквозь зубы бросает Тринити, — Я ведьма! — Правда? Самая настоящая?! — удивляется новенькая, — А что ты умеешь? — Те, кто причиняет мне боль — им становится плохо! Обычно после этого те, кто рискует с Тринити зановорить, ретируются. Но Санни не из тех, кого легко напугать. — Правда? Это очень грустно. Я тебе так сочувствую! Хочешь, будем подругами? Тринити не решается взять и пожать ее протянутую ладонь. Никто раньше не сочувствовал ей, и не предлагал дружбу. Санни сама берет ее руки в свои, сжимает мягко и спрашивает: — Дружба навеки? … Парням и девушкам не по душе, что отличница, солнышко и красотка Санни дружит с «нищенкой», с «ведьмой», с «черной совой» — и однажды они закидывают ее снежками. Санни, как большая белая птица в своей белой куртке, влетает между ними, раскинув руки-крылья: — Не смейте! Не смейте обижать Тринити, изверги, нелюди! Один неудачно кинутый снежок разбивает ей губы. Ночью Тринити распахивает окно — и черные совы садятся на плечи. В груди горит от ярости и боли. — Они обидели Санни! — рычит она, — Проучите их! Ни один из обидчиков наутро не приходит на занятия: сломали руки или ноги, поскользнувшись на льду. ТОО, разбивший снежком Санни лицо, падая, сам разбивает нос. После урока Санни садится за парту к Тринити. — Так нельзя, — шепчет она укоризненно — Так нельзя! Словно знает больше, чем говорит. … — Тринити, а ты ведь не из Сноуграда, да? — спрашивает однажды Санни. Они сидят на крыше заброшенного дома, пьют кофе из термоса и заедают бутербродами, отдыхая после вступительных экзаменов. Санни хочет стать мастермайндом — лечить чужой разум и души. Тринити всё равно, кем быть — она хочет только не расставаться с Санни. — Нет. Издалека. Это место называется Гнездо. Мы оттуда ушли, когда я была ещё совсем малышкой. — Из-за твоего дара? — с сочувствием спрашивает Санни. — Проклятия, — бурчит Тринити. — Дара! — горячо возражает Санни, — Помнишь, что я тебе сказала тогда?.. Тринити вспоминает: им было тринадцать, когда при Санни она рассердилась на привязавших к хвосту бродячей собаки горящую тряпку хулиганов — а тех потом забрала охрана и их родителей оштрафовали. «Твой дар — давать воздаяние за зло, — сказала она тогда, — И это может быть добрый дар. Если ты будешь давать урок, то он никому не принесет вреда, и тебе тоже. Понимаешь?» … — Санни, а ведь и ты не из Сноуграда? Они идут по аллее университета. У обоих в сумках — документы о зачислении. — Нет. Я издалека. Мама увезла меня, надеясь вылечить. — А ты больна? — бледнеет Тринити, — Что с тобой?! Ты мне не говорила! — Я не больна, — успокаивает ее Санни, — Альбинизм — не болезнь. Просто мама не знала. — А откуда вы? — С севера, — уклончиво отвечает Санни, махнув рукой в неопределенном направлении: где-то там, далеко, север, — Я с детства в пути. — Как и я… Зато мама тебя любит. — Как сказать… — печально и задумчиво протягивает Санни. — Она считала меня больной, слабой, ни на что не годной. «Кто ты без меня?!» Кто я? Человек я! Последние слова она произносит с яростным отчаянием. — Ну, другие ведь тебя любят. Все хотят с тобой дружить! — неловко пытается утешить Тринити. — Так не всегда было… Меня звали «отродьем Белой совы», «колдуньей», «монстром», «полменыгем»… — За что?! — Я же альбинос. Не такая, как другие. Люди не люблю тех, кто на них не похож. Боятся и стараются уничтожить, сломать… — Как же ты выдержала?.. — Я верила, что у меня дар. У нас говорят: кто родился в двенадцатый час, в двенадцатый день, двенадцатый месяц — того благословила Белая сова. — Что за дар?! — Тринити останавливается и хватает подругу за руку, — Какой дар?! — Менять то, что неправильно… — Так ты, — шипит озлобленно Тринити, — поменяла меня?! Про́клятую ведьму! — Я не меняла тебя! Только ту несправедливость, что с тобой творили! Ты не проклятая! И никогда не была! … — Санни, а какой дар у тех, кто родился в тринадцатый день, тринадцатый час? — спрашивает Тринити, когда они, помирившись, идут покупать учебники. — У нас верят: их благословила Черная сова. Даром учить тех, кто творит зло, беззаконие и иные непотребства. Дар, а не проклятие, слышишь? — Я — хорошая? — Тринити замирает, — Не ведьма? Не проклятая?.. — Ты — хорошая, — Санни обнимает ее крепко-крепко, — Помни это всегда. Я очень тебя люблю. — Спасибо, Санни. Я буду помнить! Санни улыбается легко и светло — и вдруг, засияв ослепительным белым светом, распадается вихрем белых совиных перьев, будто среди лета пошел вдруг белый снег. — Спасибо, Санни… Одно белое перо касается груди Тринити, там, где раны от когтей давно превратились в шрамы. Словно забирая с собой боль и даже память о ней. Тринити поднимает голову: ветер кружит в небе белые перья. Словно в час ее рождения. Колокола на башне города звонят, как в Первый день года, как будто обещая новую жизнь. А над ее головой проносится черная крылатая тень. Благословляя. Обещая. Даруя.