***
13 августа 2024 г., 22:27
Просто это рождается в пальцах: дыши, замри, Проходи дактилоскопический лабиринт, Его стены — шёлк, бахрома; ветви тёрна, лавра. И в конце то ли свет, а то ли рёв Минотавра. © аксолотль
***
Она такая маленькая. Девочке на вид около десяти, наверное, — у Зимнего плохо получается определить возраст. Он не исключает, что ей больше десяти, может, двенадцать даже, но она такая хрупкая, откровенно заморенная, худая и очень бледная. Жмётся к его шее, цепко обхватив худенькими ручками, и, кажется, не собирается отпускать вовсе. Молчит. Только дышит тихонько, жмурясь, и прячет лицо в перекат чужого плеча, боязливо кутаясь в тонкую ткань старого пледа, в который Барнс завернул её, когда забирал с проклятой этой базы. Маленький неопрятный комок у него на руках — перепутанный и нервный, неуверенный и дрожащий от страха, потому что этот ребёнок все ещё боится, что ей снова сделают больно, и страх этот, мужчина знает по себе, пройдёт не скоро. Барнс привозит её в дешёвый мотель, номер в котором снял на подставное имя. Номер не слишком большой и чистый, но это такая малость, потому что сейчас важно другое. Сейчас все внимание сосредоточено на хрупкой детской фигурке, которая, едва он разжимает ее тонкие цепкие пальчики и сажает девочку на скомканное одеяло, тут же отползает к спинке кровати, плотнее закутываясь в свою нехитрую защиту. Все то время, пока они добирались, ребёнок молчал (не считая тихих всхлипываний), и это плохо, потому что даже он знает, что дети обычно не слишком молчаливы. Зимний прекрасно понимает: она — такая же. Такая же, как он сам. Привыкшая к тому, что с ней обращаются, как с вещью. Привыкшая быть вещью. Молчаливо выполняющая то, что ей говорят, привыкшая получать новые порции боли, затяжной лабораторный эксперимент. Она глядит на него исподлобья тёмными карими глазами, словно дикий зверёк, и молчит. Сидит на корточках на достаточном отдалении — все ещё не рискует приближаться, но и не забивается в угол, и это уже не мало. Она смотрит на него, и взгляд этот странно голодный, выжидающий, цепкий. Будто ждёт чего-то. Особенное внимание уделяет руке, — и Барнс понял бы ещё, если бы левой, металлической, но нет, — правой, живой. Смотрит на его пальцы, и когда он почти недоуменно ерошит собственные волосы, взгляд становится острее. У него сбивается дыхание. Он опускает руку, осторожно и медленно вытягивая её вперёд, непроизвольно дыхание задерживает. Прикрывает блестящие глаза ресницами, чуть отворачивая лицо в сторону, чтобы не пугать слишком сильно, и все ещё тянется пальцами к сжавшемуся в комок ребёнку. Ладонь осторожно, едва касаясь, дотрагивается до светло-серых волос. Девочка вздрагивает так, что он чувствует это подушечками пальцев, вздрагивает и вдруг, пусть и с опаской, жмется ближе, подаваясь под ласкающую руку. Барнс медленно выдыхает сквозь зубы воздух и кипящую злость, жалея о том, что крысы в белых халатах сдохли слишком быстро. Ребёнок бодает его макушкой в ладонь, пустыми глазами глядя в пол и вцепившись руками в острые коленки. Её гладят. Гладят по голове, как это было совсем недавно, там, в комнате. Как это было неизмеримо давно, там, в прошлой жизни. Большая тёплая рука не делает больно, не хватает за волосы, не тащит грубо по полу, а просто гладит — аккуратно и невесомо, словно она, Петра, может рассыпаться от неосторожного прикосновения. Они сидят так какое-то время, напряжённые, готовые к чему угодно, и Зимний в эти минуты сосредоточенно размышляет, что ему делать дальше. Наконец, открывает рот и сипло выдыхает: — Ты меня... понимаешь? Ребёнок осторожно кивает с задержкой в несколько секунд, вслушиваясь даже не столько в слова, сколько в интонации. Джеймс, слегка приободренный, продолжает, размеренно и неторопливо, чётко проговаривая каждую фразу: — Меня зовут Джеймс, и я никогда не сделаю тебе больно. Никто больше не сделает, слышишь? Обещаю. Теперь все будет хорошо. Девочка все так же смотрит исподлобья, и в карих глазах мешаются недоверие и подсознательное желание поверить. Он знает, что если бы не метка, она даже не далась бы ему в руки. Мужчина медленно кладёт свободную ладонь на ткань футболки, в которую одет, пальцы оттягивают ворот, открывая взгляду переплетения шипов и багряные цветы. Глаза ребёнка блестят совсем нездоровым блеском, она даже подаётся ближе, чуть качнувшись вперёд. — Ты знаешь, что это? Девочка, подумав немного, снова кивает, довольно неуверенно. Он продолжает, голосом тихим и размеренным: — Это значит, что я твой. Значит, что я никогда не обижу тебя. Ты больше туда не вернешься. Я забрал тебя, и теперь все изменится. Тебе не нужно меня бояться, потому что я всегда буду защищать тебя. Она смотрит все так же недоверчиво, но из-под ладони не выворачивается. Ночью они спят рядом, потому что в номере одна кровать, пусть и двуспальная. Вернее, они лежат рядом — у Барнса нет острой необходимости во сне, а девочка просто боится засыпать. Лежит, свернувшись в комок, блестит глазами в его сторону, и не поймёшь, почему, — то ли потому, что боится его, то ли потому, что боится, что её бросят. Она забывается тревожным сном ближе к рассвету и спит неспокойно: тихо-тихо хнычет, хмурится и просыпается каждые полчаса, резко дергаясь. Находит глазами Барнса и, кажется, немного успокаивается, вновь погружаясь в зыбкий сон. А через полчаса все повторяется опять. Тихий, словно забытый всеми городок, каких в стране бесчисленное количество, мирно встречает сероватое бледное утро. За мутным окном белая простыня выпавшего снега и мокрая каша из грязи на дороге. Барнс выбирается в обшарпанный магазинчик неподалёку — подержанный пикап, неровно рыча мотором, заводится, пугает громким звуком девчонку на соседнем сидении. Её оставлять одну в номере Джеймс не рискует — либо сбежит, либо покалечится. Да она и сама не очень то хотела выпускать его из своего поля зрения. Таскалась следом, даже в ванную пыталась пролезть, еле удалось ей растолковать, что к чему.***
В захламленном минимаркете, больше напоминающем свалку самого разного барахла, на них не обращают внимания — некому. Кроме тощего прыщавого продавца, которого в гораздо большей степени интересует замусоленный журнал с полуобнаженными девицами и пакет солёных орешков, тут слоняется всего пара местных жителей. Заспанные и уставшие, они в упор не замечают мужчину в кепке, одетого в неприметную куртку и невзрачные вытертые на коленях штаны, с ребёнком на руках. Несмотря на то, что девочка достаточно взрослая, ему не доставляет трудностей нести её, к тому же, она босая. Барнс и выбрался сюда в надежде разжиться какой-никакой одеждой, потому что серая лабораторная роба вызвала бы неуместны вопросы у кого угодно. Так что он лишь натянул на маленькие ступни великоватые ей носки, да закутал тощее тело в собственную рубашку, затертую, но мягкую, в темно-синюю шотландскую клетку. Его прогнозы сбываются, и, к счастью, в этой пародии на магазин находится круглая стойка с кучей вешалок, на которых висит разномастная одежда, такая же невзрачно-потрепанная, как и всё в этом городе. Барнс аккуратно спускает девчонку на пол и присаживается перед ней на корточки, осторожно удерживая узкую ладонь и глядя в её лицо снизу вверх. — Давай поищем тебе одежду, хорошо? Нравится что-нибудь? Посмотри, может, приглянется что-то, — он произносит это почти беззвучно, зная, что его слышат. Еле заметно кивает на стойку с одеждой, вручает в чужие маленькие руки какую-то тряпку для примерки, а сам принимается за поиски обуви. В итоге, через семь минут находит относительно небольшие резиновые сапоги, сланцы и старые, убитые детские кроссовки. Кроссовки оказываются малы, сланцы не подходят по погоде, так что выбор останавливают на сапогах. Те чуть великоватые, но это не беда — носок поверх носка решит проблему. Зато сапоги малиновые. Это почему-то приводит девчонку в тихий восторг. Правда за эти несколько минут она так ничего и не выбрала, только сжимала в руках тот самый синий свитер, который Барнс впихнул ей в самом начале. Посмотрев на это, Джеймс лишь вздыхает и принимается самостоятельно раскапывать завалы тряпья, не забывая прислушиваться к происходящему вокруг. Свитер девчонке почти до колен, и рукава приходится подвернуть трижды, но она все равно не хочет менять его на светло-розовую кофту, которая, на минуточку, ей как раз. Да даже на зелёную кофту не хочет менять этот растянутый кошмар. У кошмара на спине обнаруживается коряво вывязанный паук, и Барнс задаётся вопросом, в чью больную голову пришел дизайн подобного мракобесия. Помимо прочего, мужчина умудряется найти в этой свалке джинсы по размеру, вязаные носки и даже не слишком уродскую шапку. Шапка с помпоном, по всей видимости, мальчишеская, потому что чёрная и с изображением какой-то то ли летающей тарелки, то ли вообще картошки. Впрочем, малявке вроде нравится. Куртку он не находит, ну да и черт с ней, свою отдаст. Джеймс оперативно обряжает ребёнка в выбранные шмотки, затратив на это около минуты, и сгребает в ладонь мятые ценники, чтобы оплатить на кассе. Девочка вцепляется пальцами в его ладонь, и Барнс несильно морщится, — сдавила она его лапищу так, что точно сломала бы, если б не сыворотка. Но ничего не говорит, потому что ребёнок таращится по сторонам в таком ужасе, смешанном с удивлением, что у Джеймса рука не поднимается её отстранить. Ещё около двадцати минут они тратят на покупку продуктов непосредственно. Пачки с чипсами вызывают у девочки неприязнь — слишком остро и насыщенно пахнут, да и шума от них много, с её-то обостренным слухом, — а вот мягкие вафли она явно находит достаточно привлекательными. Барнс, не размениваясь, зашвыривает в вовремя подвернувшуюся тележку практически все, на что падает настороженный карий взгляд. Недолго выбирает мясо, сметает с полки чуть пожухлый пучок зелени, пару литровых коробок с соком, молоко, хлопья, хлеб, шоколадную пасту, банку растворимого кофе, два лотка яиц и целую охапку шоколадных батончиков. Почти у самой кассы маленькая ладошка внезапно дёргается в его руке. Девочка не отрывает взгляд от нескольких мягких игрушек рядом со стойкой с журналами по садоводству. Пока она зачарованно рассматривает не слишком качественно сшитых зверьков, мужчина, заприметив, прихватывает с верхней полки тонкий альбом и пачку карандашей шести цветов. Когда вновь поворачивается к своей молчаливой спутнице, та смотрит на него со странным выражением в глазах — там и опаска, и надежда, и смирение, и ещё много чего. В ладошках девчонка неуверенно мнет одну из игрушек: страшненького, неказистого зайца, чья изначально белая шерстка не слишком красиво пожелтела от времени и, возможно, сырости. У игрушки тёмные от пыли лапы и глаза-пуговицы. Джеймс только кивает малявке молчаливо, отчего на её лице расцветает небольшая, но счастливая улыбка. Парень на кассе даже не отрывает взгляда от журнала, пробивая им товар. Последним на прилавок девочка робко кладёт когда-то белого зайца. Барнс расплачивается, споро закидывает продукты в шуршашие пакеты и выдаёт ребёнку игрушку. Обратно едут почти счастливые.***
Пока он готовит нехитрый ужин на крошечном подобии кухни, мелкая тихонько сидит на полу, разложив вокруг карандаши, раскраски и альбом, пробует рисовать что-то. Забирая её из того могильника, где её держали, он заметил на стене несколько листов с детскими рисунками, так что, увидев в магазине наборы для рисования, прихватил и их. Занятие для ребёнка её лет, может, и не слишком актуальное, но все же лучше, чем ничего. Джеймс зовет девочку на кухню, поставив на стол последнюю тарелку с едой. Та уже давно не столько не рисует, сколько прислушивается к звукам на кухне и принюхивается к доносящимся оттуда запахам, поэтому рядом со столом появляется буквально через несколько секунд. Петра обозревает открывшееся ей кулинарное великолепие ошарашенным взглядом. Еда не пестрит большим разнообразием, но ее действительно много: жареное мясо, огромная чаша с салатом, овощное рагу, тарелка с бутербродами, жареная картошка, омлет. Девчонка поднимает на Джеймса взгляд, полный недоверчивого восхищения, и ему горько оттого, что она настолько рада такой простой вещи. В первые несколько минут Петра тянется к каждому блюду неуверенно, будто бы опасаясь, что Джеймс ей запретит, но с каждой порцией она становится все смелее и в итоге сметает половину всей приготовленной еды. Вторую половину уминает Зимний. Он без лишних сожалений позволяет девчонке наесться до отвала, справедливо рассудив, что заворот кишок ей не грозит, а даже если ее и стошнит от переедания, это ничего, не смертельно. Лучше так, чем он будет ее ограничивать сейчас, когда она только расслабилась и поверила, что теперь всё можно. В итоге она отлипает от стола спустя полчаса и сыто прикрывает глаза, вытирая рот рукавом рубашки.***
Приступ накрывает его, как всегда, внезапно. В последнее время они стали реже, но так до конца и не прекратились — в голове мутным, перепутанным калейдоскопом кружатся осколки памяти, собираясь в причудливые гротескные картины. Какие-то люди, миссии, чей-то крик. А, нет, крик ему не кажется, — кричит он сам. Воет, корчась на полу и вцепившись руками в собственные волосы. Металлический протез гудит так сильно, будто вот-вот выйдет из строя. Прежде чем сознание окончательно покидает его, Барнс слышит тонкий девчоночий вскрик. Тьма, в которой он плавает, мягкая. Бархатистая почти, спокойная — не мучает воспоминаниями, не жалит болью. Ему даже хочется остаться в ней подольше, но нечто внутри настойчиво тянет прочь, будто он позабыл что-то важное, что-то, что осталось там, вне темноты. Шею с правой стороны покалывает, с каждой секундой всё сильнее, и перед глазами Барнса вдруг возникает цветочный узор в окружении зеленых листьев. Но не привычно красный, а нежно-белый, и эти охапки белоснежных цветов удивительно трогательные в своей чистоте. Он тянется к полупрозрачным лепесткам и... просыпается. Судя по темени за окном, его отрубило чуть больше, чем на пару часов. Он лежит на кровати, хотя чётко помнит, что перед тем, как потерять сознание, упал на пол. Когда он пытается подняться на локтях, в комнату как раз входит Петра. Увидев, что он пришел в себя, девчонка выпускает из рук кружку с водой, которую, опомнившись, ловит где-то на уровне коленок. Вода плещет ей на ноги, но Петра не обращает на это внимание, лишь быстро ставит посуду на стол и смотрит на него чернющими глазами. Рука ее потирает ключицу на которой под футболкой наливается цветом переплетение шипов и листьев. Джеймс жестом подзывает ее поближе и тянется к остаткам воды в кружке. — Прости. Испугалась, да? — бормочет он сипло, чувствуя, как пульсирует в затылке разрастающаяся боль. Петра лишь поджимает дрожащие губы и невнятно пожимает плечом, робко присаживаясь на краешек постели. — Со мной бывает иногда такое, надо было тебе заранее сказать. Это ты меня на кровать затащила? — девчонка в ответ лишь кивает. — Спасибо. Они сидят в тишине какое-то время, и Джеймс аккуратно сжимает девичью ладошку в своей руке в жесте молчаливого сочувствия. — Не очень нам с тобой повезло, да? — надтреснутым голосом добавляет Барнс, и в этом риторическом вопросе вся невысказанная горечь, которую не получается облечь в слова, как ни старайся. Она понимает. Понимает все, что он пытался сказать. Понимает и сгибается пополам, вырывая свои пальцы из чужой руки, чтобы лицо ладонями закрыть. Петру сотрясает от рыданий настолько сильных, что едва получается вздохнуть, и нет никаких сил остановиться, потому что это впервые за много лет, когда она может позволить себе выплеснуть все то невыплаканное горе, что на протяжении стольких лет мучило ее. Барнс сгребает в охапку этого несчастного, замученного ребенка и раскачивается тихонько из стороны в сторону, баюкая ее в объятиях и касаясь сухими губами пепельной макушки.***
— Почему ты не пришёл раньше? — задаёт она тот самый вопрос, которого Барнс так опасался. Он вздыхает еле слышно, поглаживает девочку по волосам и какое-то время молчит, поджимая губы. — Я был как ты. Тоже был взаперти, — поясняет он. — У меня были силы, чтобы выбраться, но я не помнил. Не помнил себя, не знал, кто я. Поэтому не приходил. Потом цветы начали появляться. Меня погрузили в кому, побоялись последствий, а недавно, как я понял, меня продали кому-то другому, кто не знал, что цветы расцвели. Так что когда меня разморозили, мозги спустя какое-то время пришли в норму. Я убил куратора и ушел искать тебя. — И нашел? — спрашивает очевидное Петра. — И нашел, — с улыбкой соглашается Барнс. — Не мог не найти. Она довольно вздыхает, прижимает к себе игрушечного зайца и плотнее закутывается в одеяло. — Хорошо.
