Блинчики

Маринетт пять, когда она суётся к плите, чтобы стащить у папы свежеиспечённый блин. Сковородка шкварчит и шипит, масло пузырится и брызгается, а детские пальчики тянутся прямо к раскалённой поверхности. Папа — вот же жадная необъятная скала! — щёлкает её по носу и лёгким толчком отправляет к столу, где уже возвышается стопка жаренных «солнышек». Девочка дуется от обиды целых семнадцать секунд, прежде чем с жадностью голодного хомячка засунуть за щёки лакомство с мёдом. Обида испарилась моментально, стоило маме достать из шкафчика вожделенную баночку с клубничным вареньем. Маринетт семь, когда она с головы до пят перемазалась в муке, помогая замешивать тесто. Противные мучные комочки никак не хотят растворяться (даже миксером!), и папе приходится использовать волшебное сито, чтобы блинчики получились ровненькими, как с картинки. К плите её, конечно же, никто не подпускает, но маме они гордо заявляют, что готовили в соавторстве. Сабин смеётся, отправляя чадо в душ (у девочки все блины посчитаны и боже упаси она не досчитается хотя бы одного из них!). Маринетт одиннадцать, когда под неусыпным отцовским наблюдением она печёт свой первый блин. Тонкое тесто нагло рвётся под лопаткой, первый, второй, третий блин больше напоминают комочки, а никак не тонкие кружочки. С самым серьёзным видом девочка вручает лопатку — а вместе с ней судьбу семейного позднего завтрака — в руки отца и гордо удаляется отмываться от масла. Мама утверждает, что вкуснее подгоревших клякс никогда ничего не ела, и девочка смешно фыркает, надуваясь от важности. Маринетт двенадцать, когда она спустя три разбитых о пол яйца, упавший пакет муки, два ожога и горстку совсем нехороших слов (которые никак не следует знать благовоспитанным девочкам) презентует родителям своё кулинарное творение. На тарелке не самой аккуратной стопкой лежат кляксы разных форм и степени запечённости, но родители от них в восторге и в один голос советуют запатентовать такой креативный способ подачи. Маринетт счастлива и даже не важно, что на зубах хрустит нечаянно упавшая в тесто скорлупка, а глаза слезятся от пересыпанной (совсем чуточку!) соли. В тринадцать Маринетт печёт блины в обществе Тикки. Тесто то и дело подгорает, прилипая к недостаточно прогретой сковородке, но это совсем не важно! Важно то, что через час она должна быть в кино, где обязательно будет Адриан, и она никак не может опоздать. Папа качает головой и отбирает у дочери фартук, страшными глазами показывая на выход (своевременно спрятавшуюся квами он, естественно, не замечает). Маринетт пищит что-то невразумительное, прыгая от радости, и через две минуты входная дверь громко захлопывается. Четырнадцатилетней Маринетт приходится смотреть одновременно в две стороны — за сковородой и за Манон, которая явно не собиралась сидеть на месте. Блины засыхают по краям, и по кухне веет горелым; сдаваясь, девушка звонит Але — она самая лучшая, всегда поможет! — и параллельно с разговором старается не уронить сковороду на непоседливого ребёнка. Сказочный единорог появляется как раз в тот миг, когда Дюпен-Чен хочет послать всё к чертям и психануть. За пятнадцатилетним Котом Нуаром — который клялся и божился, что старше напарницы на целых три месяца — нужен глаз да глаз. Маринетт, конечно, никак не может понять, что именно герой забыл на кухне обычной горожанки, но выдворить этого прохвоста не получается никоим образом. Поэтому девушка бодренько переворачивает блин (он шмякается не самым аккуратным образом, и приходится подцепить горячий край короткими ногтями, обжигая пальцы) и отбирает у ходячей котастрофы сгущённое молоко: этот пройдоха так и норовит нарисовать кошачью мордочку на свежезапечённом тесте. Блины шестнадцатилетней Маринетт слишком толстые и плохо пропекаются внутри. Девушка впервые в жизни воспринимает свою семейную обязанность как тяжёлый каторжный труд — сил из-за школы и Бражника (чтоб ему бабочки все шубы съели!) не остаётся от слова совсем, Адриан давно и прочно влюблён в другую (информация из первых уст), а самым страстным желанием девушки является завернуться в одеяло и никого не видеть ближайший век. Папа много и совершенно по-дурацки шутит, пытаясь поднять дочери настроение, но она с утробным рычанием топает ногой и удаляется наверх (Сабин убеждает мужа, что ребёнка лучше не трогать, и сама убирает следы бурной готовки). Маринетт сидит прямо на плитке, опираясь спиной на гарнитур. Её пальцы с силой вытягивают обкромсанные волосы, и она опять вздрагивает, когда из комнаты доносится протяжный вой отца. Девушка неосознанно зажимает мочку уха, но привычных за четыре года гвоздиков там нет уже три дня (Фу что-то говорил о капитуляции Бражника, но это неважно-неважно-неважно). Что же, планы на океан, которые вынашивались вместе с родителями очень давно, накрылись медным тазом — точнее сказать, погребены под колёсами какой-то сволочи, решившей, что ему нужнее всех, и объезжавшей длинную пробку на полной скорости прямо по тротуару. Забытый на греющейся сковородке блин (мама бы не одобрила напрасную трату продуктов, поэтому нужно было срочно спасать тесто четырёхдневной давности) напоминает угли, но Маринетт всего семнадцать, а её мир разбит в фарфоровую крошку, и как дальше жить — непонятно. Маринетт девятнадцать, и она жарит блины в компании Адриана. Красуясь, она подкидывает тесто в воздух и тут же ловит его снова, раз за разом (впрочем, по секрету, это вовсе не обязательно — друг и так почти не сводит с неё восхищённого взгляда). Девушка закатывает глаза при упоминании какой-то Масленицы — праздник, если верить Гуглу, как раз проходит где-то в этот период, значит, самое время кого-то сжечь, — и громко хохочет над тем, что какие-то врачи советуют есть не более двух блинов в день. В дверях показывается папа и всё-таки разрешает дочери поехать на стажировку в Милан (тяжёлые переговоры с ним буквально только что провёл старший Агрест, довольно маячивший где-то сзади). Маринетт двадцать, и она последний раз крутится у плиты в статусе мадмуазель Дюпен-Чен. Тесто на сковороде напоминает свадебные кружева (которые хранятся в её комнате), а готовые блины приятного светлого оттенка в мелкую дырочку наконец можно назвать идеальными. Папа просовывает косматую голову в дверь и самым нерешительным из всех своих тонов уточняет, какой именно галстук ему следует надеть на церемонию. Девушка посмеивается, утверждая, что определиться за два дня они ещё успеют, а галстуки лучше убрать с кухни подальше — отстирывать от жирных пятен их будет очень сложно. Последний блин мягко скатывается в аккуратную стопку, и Тома достаёт импортное земляничное варенье (его прислала Джина, занесённая нелёгкой куда-то в Россию). Маринетт двадцать семь, и она отгоняет от плиты чересчур любопытную дочку, которая вертится под ногами и может случайно обжечься. Женщина ворчит на мужа, что он совсем не следит за чадом (но Адриан немного занят — он пытается угомонить мальчишку помладше, утверждая, что кормить трёхмесячную сестричку конфетами не совсем хорошая идея). А после старшие дети не на шутку дерутся с собственным отцом за право съесть наивкуснейшую кляксу (остатков теста не хватило на полноценный круг). Впрочем, битва непродолжительна: по дому разносится трель дверного звонка, и непоседы наперегонки несутся в прихожую (дедушки наверняка принесли что-то интересное!). Маринетт слышит возню за стеной и, улыбаясь, достаёт припрятанные банки с разными начинками.