Дорога домой

И в этот светлый миг он сошел с ума... Кукрыниксы — Солдат

До города И шли молча. Гроза догнала на последней трети пути. Небо сомкнулось над головами с громким треском, словно покатилась по земле деревянная миска и раскололась на куски. Дождь рухнул ровной непроходимой стеной, дорога мгновенно раскисла, идти дальше не представлялось возможным. Сяо Син Чень застыл, подняв к небу лицо и подставив вытянутую ладонь острым каплям. Сюэ Ян переглянулся с А-Цин и тяжело вздохнул. Потом сказал: «Даодзан, здесь деревня неподалеку. Может быть, остановимся на ночлег?» Сяо Син Чень не услышал — или сделал вид, что не услышал, но ответа не последовало. Тогда А-Цин решительно взяла его за рукав и потянула на себя. Ей понравилась идея про ночлег в деревне. Раненая рука нестерпимо ныла, одежда пропахла кровью, хотелось выпить вина и уснуть. Хотя надежды на то, что случившееся окажется наутро кошмарным сном, не оставалось. Сяо Син Чень опустил голову. А-Цин заметила темные тени в районе глазной повязки, но обступивший путников мрак мешал рассмотреть как следует. Она вновь потянула его за рукав и позвала: «Даодзан! Пошли в деревню...» Сяо Син Чень кивнул, высвободил рукав и первый сошел с пути. *** Постоялый двор встретил их нелюдимо. Мрачного вида хозяин только хмуро кивнул, принял не глядя горсть серебра, протянутую Сяо Син Ченем, неприязненно покосился на его глаза и на перемотанную руку А-Цин. Однако без лишних споров дал две комнаты и приказал двум сонным слугам подготовить бочку с горячей водой для омовения. Сяо Син Чень тенью скользнул в одну из комнат и затворил за собой дверь. А-Цин тоскливо посмотрела ему вслед, но сказать ничего не осмелилась. Сюэ Ян пнул ногой дверь соседней комнаты так, что она едва не слетела с петель. В конце коридора показалось двое слуг с большими кувшинами воды. Один из них спросил: «В какой из комнат господа предпочтут горячую воду?» Сюэ Ян кивнул на закрытую дверь: «С этими глупостями туда». Слуги ровно постучались. Даодзан открыл дверь, коротко обмолвился, что воды хочет как можно более горячей, и попросил кусок свежего мыла. Один из слуг кивнул и расторопно бросился за мылом, пока второй занялся бочкой. Дверь закрылась снова. Сюэ Ян дождался, пока слуга покажется из двери, и схватил его за шиворот: «Сюда еще кувшин воды и ткани для перевязки. И побольше. И вина! Чтобы покрепче. Понял?» Слуга побледнел и часто-часто закивал головой: «П-понял, господин! Сейчас все будет, господин!» «И не забудь про чистую одежду!» Сюэ Ян отпустил слугу и вошел в комнату. А-Цин уже сидела на кровати, стиснув раненую руку здоровой ладонью. По ее щекам катились крупными горошинами слезы. Сюэ Ян сказал: «Не реви. Бесишь». А-Цин свирепо на него посмотрела: «А сам-то!!!» Сюэ Ян вздохнул, взял стул и сел на него верхом, положив локти на спинку. Посмотрел на А-Цин пристально и спросил: «Расскажешь даодзану?» А-Цин пожала плечами: «Нет. А зачем?» Сюэ Ян хмыкнул: «Ну как же. Ты же такая добренькая. А я вроде как человека убил...» Лицо А-Цин на миг исказила такая злоба, что даже Сюэ Яна проняло. Она медленно выдохнула воздух сквозь стиснутые зубы и проговорила: «Человека? Разве же то — человек?» Сюэ Ян вдруг развеселился, словно что-то, сжимавшее до того грудь, начало разжиматься. «А что же, Цзинь Гуан Яо не человек, что ли? Да и я, выходит, солгал...» А-Цин выпалила: «Да он палец мне отрезал! Палец, понимаешь ты или нет? Человек, который отрезал мне палец, он... Он... Он ничего, кроме смерти, и не заслуживает. А может, чего и похуже заслужил!» Сюэ Ян покачал головой и поднял левую руку. «У меня, как ты знаешь, тоже нет пальца. В этом тоже был виноват человек». А-Цин спросила: «Что случилось с тем человеком, который отнял твой палец?» Сюэ Ян ответил: «Я убил его. И весь его клан тоже. За то даодзан меня и ненавидит...» А-Цин пожала плечами: «По мне, так даже целый клан не стоит одного моего пальца». Сюэ Ян медленно кивнул. Потом поднялся со стула и подошел к А-Цин. «Дай мне руку, Слепышка. Посмотрю, что там у тебя...» Пришел слуга с кувшином вина, горячей водой и чистыми повязками. Сюэ Ян хмыкнул: «Вовремя!» и занялся рукой А-Цин. Кровотечение остановилось, но рана выглядела плохо. Сюэ Ян пробормотал: «Так себе дела у нас...» и взялся перевязывать руку чистыми бинтами. Перед этим он заставил А-Цин как следует выпить вина. «Я не то чтобы пью вино...» «А это не для радости, дурочка. Это как лекарство. У нас же нет сейчас под рукой лекарственных трав, а ци даодзана слишком слаба, чтобы он мог исцелить тебя. Так что тебе сейчас надо промыть рану, а потом крепко-крепко спать до рассвета. Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось отрезать тебе руку по локоть?» А-Цин содрогнулась. «Не хочу!» «Тогда пей». Кувшин вина закончился быстро, и Сюэ Ян послал слугу за вторым: после пережитого ужаса А-Цин никак не могла успокоиться, и вино почти не действовало на нее. Она плакала от боли и кусала здоровую руку, пока Сюэ Ян промывал обрубок, оставшийся от ее мизинца, смоченной в вине тканью и перевязывал начисто. «Не плачь, Слепышка. Плакать надо было раньше... Ну вот и все. Теперь допивай вино и спи. Тебе надо спать». «А ты?..» Сюэ Ян встал, взял чистую одежду и неиспользованные повязки и перекинул их через руку. «А я пойду даодзана из бочки вынимать. А то он же там утонет нам назло — и что тогда будем делать?» *** Сяо Син Чень в самом деле все еще сидел в бочке, хотя вода успела остыть. Он не повернул голову на звук открывшейся двери, хотя Сюэ Ян был уверен, что его услышали. Сюэ Ян прошел в комнату, нарочито громко топая ногами, и положил на кровать чистую одежду. Грязные одеяния даодзана в полном беспорядке были сброшены на пол, словно раздевался он второпях. Сюэ Ян посмотрел на это и позвал: «Даодзан, пора вылезать. Замерзнешь». Сяо Син Чень не ответил. Только отвернулся, так, что длинная челка закрыла лицо. Сюэ Ян вздохнул и закатил глаза. Даодзан обижался редко, но уж если обидится... Как говорит народ, тут можно и телегу распрягать. «Даодзан, не дури. Тебе нужна чистая одежда и покрывало. Твоя ци сейчас слишком слаба, чтобы уберечь от лихорадки». Вновь Сяо Син Чень не ответил, только недовольно повел плечом. Плечи у него были худые, крепкие, и сам он был весь жилистый и длинный, Сюэ Яну хорошо это было известно. Видать, на горе его неплохо натренировали, потому что за все время в городе И Сяо Син Чень брал меч, только чтобы пойти на ночную охоту. А все равно оставался поджарым и сильным. Сюэ Ян понял, что своими силами ни за что не вытащит даодзана из воды. «Какой же ты упрямый. Давай-давай, вылезай, расселся тут, тоже мне... Может, кому еще тоже бочка с водой нужна...» Сказав так, Сюэ Ян взял Сяо Син Ченя за руку, приготовившись получить оплеуху за вольность. К его удивлению, Сяо Син Чень только едва ощутимо сжал пальцы на его ладони. Прядь волос соскользнула с его лица, и Сюэ Ян увидел алые потоки на щеках. Вся повязка промокла от крови. От нервного напряжения и страданий, которые выпали в этот день на долю Сяо Син Ченя, его душа не выдержала и кровоточила. Хотя у него не было глаз, чтобы плакать слезами, его тело плакало кровью, пока он скорбел. Сюэ Ян не отвел от увиденного взгляда и нарочито бодро сказал: «Ну... И что это такое? Столько времени здесь сидел и даже не умылся! Куда это годится, даодзан?» Сяо Син Чень промолчал, бледные губы его словно склеились друг с другом. Вместо ответа он оперся рукой на руку Сюэ Яна и с явным усилием поднялся из бочки. Брызги воды попали на Сюэ Яна. Она была просто ледяной. Неудивительно, что даодзану так тяжело было двигаться в ней! Сюэ Ян накинул на влажные плечи Сяо Син Ченя чистую одежду и подвел его к кровати. Даодзан двигался так, как раньше не позволял себе — как слепой, потерявший опору. Он позволил Сюэ Яну довести себя до кровати и усадить. Сюэ Ян взял широкое полотно и принялся вытирать даодзана — простудится, хлопот с ним не оберешься. Еще ни разу за все годы Сяо Син Чень не позволил себе болеть, но Сюэ Ян отчего-то был уверен, что это большая морока. Особенно когда ци даодзана так слаба. Он вытер капли воды с тела и встал, чтобы взять новую ткань. Сяо Син Чень остался сидеть не шевелясь, только перехватил руками крест-накрест полы халата, норовившего сползти с плеч. Сюэ Ян вернулся и опустился перед Сяо Син Ченем на одно колено. Хлопковая тряпка в его руках была уже и короче предыдущей и обильно смочена водой. «Дай-ка мне сюда твое лицо, даодзан!» Поняв, что он намерен сделать, Сяо Син Чень отвернулся. Сюэ Ян нахмурился: «Ты можешь сколько угодно злиться или обижаться на меня, но твое лицо надо вытереть и обработать раны. Да что у тебя за стремление делать хуже самому себе?» Сяо Син Чень повернулся к нему, кажется, решившись на ответ, но Сюэ Ян отказался его слушать: «Вот так, молодец, даодзан, продолжай в том же духе. Дай я сниму с тебя эту повязку, горе луковое, на что ж ты нам с А-Цин-то сдался...» Он протянул руки к мокрой от крови полосе ткани, но даодзан мотнул головой, отстраняясь. «Как... А-Цин?..» Голос Сяо Син Ченя звучал хрипло и неуверенно. Сюэ Ян ворчливо ответил: «В порядке твоя А-Цин, что ей будет? Палец ей замотал, вином напоил, проспит как миленькая до утра и дальше бегать будет. Я же выжил как-то, когда палец отрезали мне?» Сяо Син Чень кротко ответил: «Не потому ли ты уничтожил клан Чен и клан Сун?» Сюэ Ян усмехнулся: «А ты умный, даодзан. Я в самом деле так поступил из мести, как и говорила молва. Но не волнуйся. Вряд ли А-Цин повторит мой путь: клан Цзинь достаточно велик, а у Слепышки другие дела найдутся». «Например, какие?» «Например, овощи тебе резать, глупый ты даодзан». Сюэ Ян взял его лицо в ладони, развернув к себе. «Слушай, даодзан. Я просто хочу промыть твои раны, а не обсуждать, кто, кого и когда убил». Сяо Син Чень медленно кивнул. Сюэ Ян тяжело вздохнул и потянулся к крепкому узлу, удерживающему повязку на затылке. Кровь пропитала хлопок насквозь и приклеила его к лицу, подсохнув, поэтому Сюэ Яну нелегко далось отделить повязку от кожи. Ткань отходила неохотно, и Сяо Син Чень прикусил губу: видно было, что от прикосновений к глазницам он испытывает сильную боль. Хотя Сюэ Ян даже пальцем его еще не тронул, только потянул за повязку. «Э-э-э, даодзан, так дело не пойдет, это надо размочить...» Сюэ Ян взял тряпку и подошел к бочке, чтобы намочить ткань. Свернул в тугой влажный жгут и начал осторожно размачивать головную повязку. Как он ни стремился быть аккуратным, нажимать приходилось сильно, и от каждого такого нажатия по телу даодзана пробегала дрожь. Постепенно, слой за слоем повязка отлипала от лица, и Сюэ Ян снял ее целиком и отбросил в сторону. Мокрая ткань осталась у него в руках: он принялся аккуратно очищать лицо Сяо Син Ченя от запекшейся крови. Он стирал красные потеки с худого лица и костерил про себя даодзана самыми грубыми словами: это же надо так с собой! Хочешь реветь — реви, только хотя бы умывайся! Возмущенный происходящим, он не сразу обратил внимание на то, как оцепенел Сяо Син Чень под его руками, застыл не шевелясь. А все потому, дошло до Сюэ Яна, что повязки на глазах больше нет, и он смотрит прямо в черные провалы глазниц. Осознал это и даодзан — вдруг дернулся в сторону с глухим выдохом, пытаясь отвернуть лицо, только Сюэ Ян не позволил: взял лицо в ладони, крепко обхватил за голову и, приблизившись, коснулся языком края глазницы. Сяо Син Чень попытался отстраниться, крупная дрожь пробежала по телу, но промолчал — а Сюэ Ян и не подумал отступать. Сюэ Ян с сожалением прошептал: «Не нравится... Не так должно было быть. У тебя были такие глаза...» Он подался вперед и лизнул кожу около глазницы, слизывая кровь. Кажется, его слова все же достигали ушей Сяо Син Ченя, хоть он и продолжал стойко хранить молчание: кровь на языке засолонилась, глазницы кровоточили вновь. Язык Сюэ Яна быстро очертил границы глаз и скользнул меж губ. Сяо Син Чень тихо ахнул и разомкнул губы. На поцелуй он не ответил — но позволил языку Сюэ Яна хозяйничать в своем рту без препятствий. Это подкупало — как и то, что черные провалы глаз все так же смотрели на Сюэ Яна. Еще никогда тому не доводилось видеть даодзана настолько... обнаженным. Он сохранял свою чистоту и недоступность даже тогда, когда отдавался Сюэ Яну абсолютно голый и прямо на крышке гроба, и это неизменно бесило: всегда казалось, что чего-то не отдали, что-то спрятали, но никогда не было ясно, что именно, не получалось сказать, а, стало быть, и требовать — не получалось. А теперь все встало на свои места. Выходит, все эти годы только и надо было, что снять повязку, к которой даодзан никого не подпускал, чтобы разом сорвать с него его вечный покров неуязвимости, получить в руки его настоящего — наконец. Дрожащего — мелко-мелко, точно от озноба, упрямо молчащего, но все же получить. И отдельно приятно все-таки быть собой. Не безымянным незнакомцем, подобранным в придорожных кустах, не приблудной шавкой, живущей на милости доброго даодзана, но самим собой, называться своим именем, говорить своим голосом, трогать руками, не задумываясь о том, как скрыть отсутствие мизинца. И от этого в душе разливалось странное, неизвестное до того момента тепло, и становилось легко дышать. Сюэ Ян вдруг хмыкнул севшим голосом: «Глупый ты даодзан... Мерзнешь... Так и заболеть недолго. Придется тебя погреть». Он вспомнил о тряпке, что все еще сжимал в руке, и снова занялся лицом Сяо Син Ченя, очищая его от крови. Тряпкой он размачивал запекшуюся кровяную корку, языком облизывал розовеющую кожу, очищенную от кровавых потеков, проходился губами напоследок и слегка дул на кровоточащие глазницы, остужая боль. Сяо Син Чень, не сопротивляясь больше, обмяк в его руках и позволил уложить себя на спину. Сюэ Ян, не прекращая своего занятия, лег сверху и отвел длинные пряди со лба даодзана. Вдруг, неожиданно для себя, сказал: «Какой же ты красивый. Жалко, не я вырвал твои глаза». «И о чем ты еще жалеешь?» — шевельнулись губы даодзана, и Сюэ Ян накрыл их своими. Продолжим говорить — разругаемся вхлам, подумал он, выбирая надежный способ заставить даодзана замолчать. Будет жалко, подумал он, если даодзан больше не засмеется. Тело под его руками было холодным, дрожащим, податливым, точно глина. Сюэ Ян и обращался с ним, как с глиной — трогал, мял, согревал ладонями, пока дрожь не унялась и Сяо Син Чень привычно не открылся ему навстречу. Тела знали друг друга слишком хорошо, доверяли друг другу слепо, без оглядки — не то что разум, отравленный правдой. Но разум не мог сопротивляться телу, разум слишком долго находился в мареве обмана... Да был ли обман? Просто никто никому ничего не говорил. Нет, в очередной раз подумал Сюэ Ян, план был хорош, жалко план. Только и так неплохо. Оторвать взгляд от черных провалов на месте глаз у него все еще не получалось. Даодзан закинул руки ему на шею, обхватил бедра коленями, прижимаясь теснее — наконец-то начал согреваться, запульсировала кровь, захотелось иного, большего — уж это про него Сюэ Яну известно было лучше, чем про кого другого. Только теперь даодзан ведет себя иначе. Без прежней легкости, прежнего восторга — почти юношеской радости человека, впервые открывшего для себя радости плоти, без смеха сквозь стоны, он открывался молча, с каким-то надрывом, который Сюэ Ян чувствовал, но объяснить не мог, да и не хотел объяснять. Отбросил мысли, как пустые и ненужные, припал губами к бледной шее, на которую тоже успела натечь кровавая дорожка, оставил след — первый, на пробу, — поймал губами новый стон. Оседлал бедра, сбросил одежду, слой за слоем, мокрую и опостылевшую; намного приятнее вжиматься горячим телом, пригреваясь. Ни дать ни взять змеиный клубок. Что важнее — свободный. Совершенно свободный змеиный клубок, без тени Гуан Яо, без его жадных рук, тянущихся присвоить все вокруг, что плохо лежит да принадлежит другому. Нет его тщеславного самолюбия, прожорливой жабы, которую чем ни корми — все мало. Вот и мечи спокойно стоят у стены, белый и длинный, и острый, в пятнах запекшейся крови золотой бабочки... Надо было вырвать и ему глаза. Подумал — и тоже выбросил из головы. Сяо Син Чень приподнялся на локте, запустил руку в волосы, вытягивая ленту, ероша влажные длинные пряди, и потянул на себя. Сюэ Ян подхватил его под бедро и, осторожно растягивая, толкнулся внутрь. Хорошо бы купить лекарственного масла, подороже, подумал Сюэ Ян, глядя, как прогибается на постели тонкий силуэт даодзана. Сколько можно уже — как бедняки, слюной? Можно, можно масла. И хороших простыней. И дом нормальный. Хватит жить в похоронном, что я, денег нам не найду? Да и А-Цин мешать не будет... А-Цин такая же... А-Цин то, что надо... Сяо Син Чень коротко застонал и потянул Сюэ Яна ближе, почти укладывая на себя. Сюэ Ян входил в него глубже, глубже, резкими толчками, обмирая от того, как податливо раскрывается под ним Сяо Син Чень, с какой новой, порочной плавностью принимает каждое движение, каждый вздох, каждый удар бедрами, с какой покорной серьезностью отзывается на поцелуй... Как розовеет в лунном свете, падающем из окна, непривычно неулыбчивый рот. Сюэ Ян подался вперед, исступленно целуя пустые глазницы, что-то шепча неразборчиво, на грани слышимости, прямо в кровавые провалы — и кончил, припав губами к бледному, покрытому испариной лбу. *** «Гроза закончилась». Сяо Син Чень сидел на краю кровати, заплетая волосы. Влажные после мытья, растрепанные любовной схваткой, они не хотели лежать ровно, и даодзан плел косу, путаясь в прядях. Сюэ Ян сидел на кровати с ногами, забыв про одежду, и тщательно оттирал от крови лезвие Цзян Цзая. Услышав голос даодзана, он поднял голову и ответил: «Да, луна так и бьет в окно, прямо в глаза — будем как два слепца тут». Сяо Син Чень оставил без внимания его ответ. Закончив с волосами, он взял одежду, которую принес хозяин постоялого двора, и принялся одеваться. «На рассвете двинемся дальше. До города И путь неблизкий, а дороги размыло. Будем надеяться, что пройдем по тракту и не придется более петлять». Сюэ Ян ответил: «Ага, как скажешь, даодзан. Все как ты скажешь. Только дай А-Цин выспаться. А то ее палец все-таки очень болит. Это очень болезненно, знаешь ли. Я ей даже сочувствую. Такая боль». Сяо Син Чень пожал плечами и подошел к окну. Пусть он не мог увидеть луну, но знал — она бьет в окно, так сильно, прямо в глаза, пусть... Сюэ Ян повернул голову в его сторону, собираясь что-то еще сказать, и замер. Даодзан стоял у окна, прямой как натянутая струна, черная повязка пересекала его лицо, вновь спрятав глазницы от постороннего взгляда, а на черной одежде без единого белого шнурка отчетливо выделялись худые длинные кисти рук. Даодзан — такой непривычный в черной одежде, непривычно суровый и неулыбчивый, с жесткими складками около губ — повернул голову, словно точно знал, что Сюэ Ян смотрит на него, и сказал: «Нам пора домой».