И ветер становится тихим

И я триста стихотворений со слезами Написала на небосклоне, Где облака постепенно Становились жидкими, И ветер становился тихим. Си Мужун “Стихотворение радуги о любви” И ветер становится тихим, когда я целую тебя перед рассветом. Когда твой высокий лоб открыт моим поцелуям — а я гляжу на алую точку на белой коже и думаю: боги, великие боги, ниспошлите силы моим рукам, чтобы мог я натянуть лук, что пустит стрелу в эту цель. Твое лицо почти светится в сияющей предрассветной дымке. У тебя такая гладкая кожа... Как драгоценный шелк. И волосы, тяжелой волной спадающие на плечи, волосы, как у первой красавицы города... Твоя жена не имеет и пятой доли твоей красоты. И только зацелованные мной губы алеют, приоткрываясь навстречу. Даже сквозь сон ты льнешь ко мне. Потому что я — лучшее, что случилось с тобой в последние годы. В эти годы войн, опасностей и интриг ты всегда выбирал меня. Возвращался ко мне снова и снова, навещал в серых мертвых стенах моей осиротевшей обители, приглашал погостить — сначала на несколько дней, потом на месяц, потом на полгода... Ты делил со мной постель, когда был ранен, когда уставал, когда отчаяние и понимание, что тебе вечно суждено оставаться тем, кто ты есть, накрывало тебя с головой. Ты навсегда останешься сыном шлюхи — и ни за какие деньги не купишь новую мать. Но я всегда был тем, для кого это не имело значения. Ты приходил ко мне не ради хорошей игры. Если бы ты только знал, какой сильный соперник скрывается под серыми шелками... Пригласил бы ты меня за другую сторону доски? Сразился бы со мной в открытую? Никогда. Ты боишься сильных соперников, ты боишься честного боя. Твои приемы — змеиные, женские. Как гадюка, стремишься ты напасть и укусить, отравив ядом чресла врага, что сильнее, достойнее и талантливее тебя. Тобою движет страх, а не честь. Трусость, а не азарт. Ты лишен доблести. Тебе не нужен соперник. Во мне ты видишь наивного слабого глупца, готового верить каждому твоему слову. Что ж... Не я буду тем, кто развеет пелену с твоих глаз. По крайней мере, не в эти дни. Сейчас меня все устраивает. Устраиваешь ты. Словно ребенок, ты стремишься к человеческому теплу. Тебе не хватает нежности — не любовной, но материнской. И пусть твои уста надежно хранят секреты, тело выдает тебя. Тело никогда не обманывает — если только ты не сотворил с собой то же, что и я. А ты не сотворил. Ты все еще ищешь моего общества ночами. Твоя холодная, покорная жена не в состоянии одарить тебя желанным: для этого ей пришлось бы перестать быть покорной. Но она обязана не поднимать головы при тебе. Приличия значат для тебя больше, чем даже собственные желания. Нефритовый брат тоже не даст тебе желанного, верно? Ты покорен ему, одержим... Мне знаком этот вид одержимости. Я любил когда-то... Когда-то я тоже был одержим. Мой возлюбленный был подобен ушедшему лету. Он — бурный ливень незаживающей памяти, о котором я проливаю слезы. Ты отнял у меня мою любовь, а я отниму у тебя твою. Но перед этим я подарю тебе желанное. И возможность побыть мужчиной — тоже. Мне все равно, быть под тобой или нет. Мне давно уже все равно. Когда я увидел мертвое тело Мин Цзуэ, я лишился чувств. Не в том смысле, в котором говорят обычно о переживших потрясение обморочных барышнях — хотя в глазах окружающих я стремлюсь быть именно таковым. Нет. Я перестал чувствовать в тот миг, когда ци оставила его тело. И мое собственное тело перестало значить хоть что-нибудь. Его желания, потребности, красота перестали иметь значение. Тогда я превратил его в оружие. Превратил себя в ядовитую шпильку, что готова вонзиться в твое горло в любой момент. Тогда ты убил двоих. В самом деле убил. Но мы живем в славную эпоху смерти, что лишена границ, и мертвецы возвращаются. Мертвецы возвращаются в шорохе серого шелка, шелесте вееров, сладкозвучии стихов и шепоте любовных признаний. Мертвецы твердят тебе о любви, касаясь губами уха, и ты млеешь от слов, за которыми стоит пустота. Ты всегда видел лишь оболочку — где же тебе научиться иному теперь? Ты берешь мое тело в ожидании, что получишь затем и душу, а я позволю тебе тешиться этой иллюзией, как картиной на веере — пусть, пусть... Думай. Чувствуй. Желай. Мечтай. Пока ты думаешь о своей мести, свершится моя. Веришь или нет, но мне все равно, что произойдет с тобой. Я спокоен. В центре бури всегда спокойно. Взмахом веера я направляю ветра туда, где хрупкий мир грозит превратиться в развалины на костях минувшей войны. Прошлое ничему и никого не научило. Поэтому я могу играть спокойно, не оглядываясь на осколки, на обломки, на пыль, поднимающуюся вокруг. Когда ветер утихнет, ты увидишь мое лицо. Я желаю лишь, чтобы в последний миг ты понял — когда я целовал тебя тогда, на рассвете, в светлой дымке алого тумана — все уже было решено для тебя. И какой бы ход ты ни сделал, что бы ты ни выбрал, как бы изворотливо ни выворачивался из кожи... У тебя не было ни единого шанса.