То, что сильнее гнева

Гроза приходит с севера. Нечистую Юдоль окутывает холодным туманом. Гром, раскатившийся вдали, эхом отзывается от горных стен. Свирепый ветер рвет и мечет, проносясь над высокими крышами дворца. Не Мин Цзуэ открывает глаза. — Чего тебе? Не Хуай Сан стоит перед ним в одном исподнем, зато с саблей в руках. Глаза огромные — грозы боится как ребенок. — Это еще что такое? Не Мин Цзуэ садится на кровати, кивает на саблю. Хуай Сан мотает головой, молчит, но саблю из рук не выпускает. Глаза напуганные и, как всегда, на мокром месте, ну что с ним сделаешь? За стеной разносится очередной громовой раскат, Хуай Сан вздрагивает от страха, кусает губы. Молчит. — Постоять пришел? — спрашивает Не Мин Цзуэ, чувствуя закипающую ярость. Ба Ся немедленно отзывается со своей подставки, мол, так его, что он! Цыц — цыкает на саблю, смотрит на брата, медленно скрещивает руки на груди. — Зачем пришел? Не Хуай Сан мотает головой — неужели и тут ответит свое излюбленное «не знаю»? — и подходит ближе. За окном начинается дождь, сплошной стеной застилает обзор, бьется струями по резным козырькам. Сабля блестит в полумраке, упирается в плечо острым кончиком. Не Мин Цзуэ хмыкает и пальцем отводит лезвие в сторону. — Да она у тебя хоть раз кровь пила? То-то же, а туда же. Ба Ся довольно смеется. Не Мин Цзуэ с силой берет саблю за лезвие, тянет к себе, и Хуай Сана вместе с ней, опрокидывая на себя. Сабля теряется где-то среди простыней. Гром грохочет совсем близко, буря налетела на Нечистую Юдоль безо всякой жалости. Хуай Сан дрожит — не понять, от холода или страха, или от всего сразу. Не Мин Цзуэ легко удерживает его одной рукой, уложив на себя. — Хочешь что сказать, так говори, не беси меня, — рычит недовольно, не отводя взгляда от огромных перепуганных глаз. Ненавидит эти глаза, потому что они слабые, потому что они — его главная слабость, невозможно с головой броситься в бой, не получается до конца отдаться жажде Ба Ся, потому что эти глаза нуждаются в защите. Его защите. Слабый, слабый младший брат... — Хочешь что сделать, так делай, — хмурится сильнее, надоело молчание, надоело не понимать. Не Мин Цзуэ думает, что Хуай Сан станет вырываться или дотянется до сабли — напоить ее кровью старшего, кровью сильного, он бы сам так и сделал, решив доказать, на что способен. Но вместо этого Хуай Сан приподнимается на руках, так, что ладонь Не Мин Цзуэ съезжает на худое бедро, и прижимается губами к губам. Одновременно с этим гремит новый раскат, Хуай Сан вздрагивает и от неожиданности впивается в губы до крови. И отстраняется в ужасе от того, что натворил. Не Мин Цзуэ слизывает кровь, улыбается хищно, опасно. — Дальше что? Хуай Сан зябко поводит плечами; то ли нарочно, то ли случайно так выходит, что и без того прозрачный шелк сползает до груди. Не Мин Цзуэ поднимает руку и с силой сжимает пальцы на плече. — Хватит, — еле сдерживая ярость, говорит он. — Пошел прочь. — Я грозы боюсь, — шепчет Хуай Сан еле слышно. — В окна бьется. Шепчет — и подается вперед, теснее обхватывая ногами бедра. Сам с ума сошел или гроза свела — Не Мин Цзуэ уже не думает. Хватает за плечи, опрокидывает на кровать, впивается в губы сам: — Я давал тебе уйти! Хуай Сан закидывает хрупкие руки ему на плечи: — Не хочу. Чего он хочет, Не Мин Цзуэ уже ясно. Прижиматься озябшим телом к горячему, как печка, телу брата, ластиться, подставляясь под широкие ладони, тихонько постанывать под изучающими прикосновениями — Не Мин Цзуэ не понимает смысла в долгих прелюдиях, но сейчас ему не хочется торопиться. Барабанящий в окна дождь задает ритм. Мин Цзуэ избавляет Хуай Сана от одежды, припадает губами к тонким ключицам. Слизывает капельки пота из глубокой ложбинки. Касается шеи — самому кажется, осторожно, но алый цветок немедленно распускает лепестки на белой коже. Хуай Сан громко стонет, запрокидывая голову, тянет руку к затылку, выпрастывая волосы, и Не Мин Цзуэ немедленно хватает их, наматывает на руку. Чертов брат, ни у одной девки нет таких волос, чистый шелк. Хуай Сан ерзает под ним, разводит ноги, прогибает поясницу, и Не Мин Цзуэ чувствует, что теряет последний контроль. Ба Ся хочет крови, Ба Ся хочет познать другую саблю, Ба Ся хочет рвать до крови, вбиваться тараном, вызывать стоны боли... А не наслаждения. Не Мин Цзуэ смотрит на Хуай Сана: длинные ресницы, томный взгляд, искусанные губы. Выдыхает с трудом, ведет рукой по груди, задевая соски, замечая, как отзывается каждое прикосновение в брате. Целует со всей нежностью, на которую способен — на грани грубости, на грани желания овладеть им, как добычей. Останавливает мысль, что добыча тут скорее он сам. — Брат... — зовет Хуай Сан и разводит ноги шире. Сдерживаться нет сил. Не Мин Цзуэ сжимает его в объятиях, входит резко — Хуай Сан глотает крик, зажимает рот рукой. Не Мин Цзуэ перехватывает руку и прижимает к губам. Вбивается сильно, ритмично — марш дождя за окном звучит в унисон с резкими выдохами сквозь зубы и громкими стонами. Ба Ся кипит от ярости, но ярость находит выплеск в страсти — слепой, бесконтрольной, от которой на тонких руках, груди и шее остаются следы, в искусанных губах, в скрипящих досках кровати, в обрывистом шепоте: — Брат... От этого «брат» у Не Мин Цзуэ крышу рвет; ветер валит старое сухое дерево во дворе, оно с грохотом падает на каменные плиты, Хуай Сан кричит, впиваясь ногтями в спину, и обмякает, враз ослабев, дрожит мелко, не разжимая рук, в глаза смотрит. — Ну? — хмуро спрашивает Не Мин Цзуэ, наваливаясь сверху. — И что это было? Хуай Сан резко напрягается, хотя только что расслабленно вжимался в тело брата, смотрит испуганно, губы кусает, но отвечает: — Старший брат не понял? Не Мин Цзуэ рычит: низко, утробно: — Нашел бы себе кого получше. — Теперь прогонишь? — растерянно так, и глаза опять влажные... И снова вся злость куда-то уходит. Да и нет ее сейчас, злости, ярости, только накатывает, как волна на берег — и исчезает. И Ба Ся довольна, чуть не мурлычет, как большая опасная кошка. Незнакомое чувство. Непонятное. Приятное... — Уж наверное есть и получше, — ворчит. И тут же получает за ворчание: нет, мол, получше, не искал, что ли? Тугой ком ревности свивается внизу живота, Мин Цзуэ снова вжимает брата в постель, жадно целует. Ярость уходит — как не было ее. *** Через несколько дней Не Мин Цзуэ снисходит до того, чтобы сообщить Гуан Яо, что больше не нуждается ни в его присутствии, ни в его утешении. И совсем незачем оставлять здесь гуцинь. В первую минуту на лице Гуан Яо — откровенное удивление. Он обдумывает услышанное, осматривает Не Мин Цзуэ внимательно и не находит аргументов — похоже, в самом деле Глава Ордена Не нашел способ сдержать свою ярость иначе. Вот только в детали Гуан Яо никто не намеревается посвящать. Не Мин Цзуэ стоит, скрестив руки на груди, и улыбается... Спокойно. Со сдержанной злобностью, всегда отличавшей его, но без гнева, клокочущего в груди, мешающего концентрации, провоцирующего сорваться в любой момент, сладкого, правильного, такого удобного гнева, с помощью которого управлять Мин Цзуэ было — что держать на коротком поводке. Не Хуай Сан прикрывает лицо веером. По выражению его глаз Гуан Яо не может разгадать, о чем тот мыслит. Он вышел к концу разговора и теперь с интересом рассматривает Гуан Яо и брата. У Гуан Яо мелькает мысль, что Хуай Сан заступится за него перед братом, но тот молчит. Стоит надеяться на слабака и тряпку! — Как скажешь, брат, хоть мне печально, что ты совсем не хочешь моего общества без крайней нужды, — кротко отвечает Гуан Яо, посчитав за лучшее не вступать в споры сейчас, пока не обладает необходимой информацией. Он хочет знать, кто и каким образом смог унять гнев Мин Цзуэ, кто отнял его добычу. Но охота требует от охотника терпения и хитрости, потому Гуан Яо покидает Нечистую Юдоль, склонив голову в выражении скорби. *** Едва он скрывается за воротами, Не Мин Цзуэ меняется в лице, с рыком хватает Хуай Сана за руку и тащит за собой. Веер падает на каменный пол. Расписной золотистый шелк трещит, рвется под нетерпеливыми пальцами, Не Мин Цзуэ не обращает на это внимания, ему нет дела до тряпок брата, надо будет — купит ему сколько угодно этих тряпок, хоть целую лавку, если только сможет рвать их каждую ночь. Хуай Сан прижимается к стене, запрокидывает голову, подставляя шею под грубые поцелуи. Вытягивает шпильку из высокого хвоста и запускает пальцы в жесткие черные волосы. Дожидается, пока первая ярость схлынет, берет лицо брата в ладони и шепчет: — Только ты и я. Есть только ты и я. И никого, кроме нас. Не Мин Цзуэ кивает и подхватывает Хуай Сана под бедра, подтягивает к себе, насаживает без подготовки, выбивая мучительный стон, двигается быстро и резко. Сейчас не время для нежных признаний, как и для ласки, это все впереди, это — когда успокоится Ба Ся, когда кровавая пелена схлынет с глаз, когда ярость уляжется мягкой кошкой на расписной ковер. Тогда можно выцеловывать худую грудь, ласкать ключицы, трогать плечи, наглаживать белые бедра, созданные для алых отметин: — Мое. Когда ярость уходит, ей на смену приходит ослепительно ясное понимание: никто, кроме нас. Лекарство все эти годы было рядом. Не Мин Цзуэ пил Хуай Сана как родниковую воду, наполнялся его светлой любовью, успокаивался, чувствуя, как тонкие руки обвивают его спину. Он никогда не представлял себе, что такое возможно. *** Маленький бумажный человечек бежит по грубым камням двора Нечистой Юдоли и, никем не замеченный, в скором времени достигает дворца. Под покровом ночи Цин Хэ Не оглушает тишиной и холодом, словно вторая Крепость-Людоед. Человечку совсем не радостно здесь находиться, но он бежит по коридорам, дисциплинированно заглядывая в каждую комнату и обыскивая ее в поисках свитка заклинаний, благовоний или соломенной куклы — чего-то, что объяснило бы внезапные перемены в Не Мин Цзуэ. Чье чужое влияние сбило его с намеченного Гуан Яо пути. Человечек ничего не находит ни в трапезной, ни в кабинете главы рода, ни среди тряпок и вееров Хуай Сана, ни в оружейной, ни в библиотеке, и в ярости топает ногами. Бумажная ярость не видна и не слышна, потому человечек продолжает свои маневры и проникает в щель под массивной дверью спальни Не Мин Цзуэ. Увиденное заставляет человечка оторопеть и забыть о том, что надо спрятаться. «Надо же, а со мной он таким не был!» — с какой-то незнакомой обидой думает Гуан Яо, скрываясь за брошенными у стены сапогами. Он наблюдает, как Не Мин Цзуэ бережно — почти нежно — поддерживает Хуай Сана за талию, пока тот насаживается на член. Хуай Сан обнимает его за шею, прижимается лбом ко лбу, беззащитно всхлипывает и начинает двигаться — как можно медленнее. И Не Мин Цзуэ позволяет ему медлить, хотя от жадного нетерпения вздулись вены на шее. — Брат... — стонет Хуай Сан ему в рот, и терпение Не Мин Цзуэ заканчивается, он опрокидывает Хуай Сана на кровать, наваливается сверху, впивается в рот, гася слишком громкие крики. Хуай Сан изгибается под ним, прижимаясь теснее, целуется яростно, тянет за волосы на себя, заставляя ускориться. Бумажный человечек находит сцену отвратительной, но уйти почему-то не торопится. Когда стоны и возня на кровати затихают, наступает тишина. Человечек осторожно выглядывает из-за сапог: Не Хуай Сан лежит головой на плече старшего брата, рука Мин Цзуэ поглаживает его по плечу. Не Мин Цзуэ спокоен — и спокойствие это передается всем вокруг. Ба Ся спит. Наступает ночь. «В тихом омуте...» — с ненавистью думает бумажный человечек, глядя, с какой нежностью Не Мин Цзуэ смотрит на уснувшего брата. Яростно машет бумажной рукой, вздыхает и юркает обратно в щель — пока не заметили. Ба Ся сквозь сон отмечает врага яростной вспышкой. Не Мин Цзуэ хмурится. Не Хуай Сан просыпается мгновенно, услышав, как бьется сердце, льнет всем телом, прижимается, целует крепкий подбородок: — Что случилось, брат? — Ничего не случилось, — ворчит Не Мин Цзуэ, заворачивая брата в одеяло. — Спи давай. Времени-то уже. Хуай Сан кивает и мгновенно засыпает снова. Не Мин Цзуэ смотрит на лежащую на подставке Ба Ся и думает, что зря дал брату столько поблажек. Первым же делом с рассветом выгонит его с саблей на тренировку. Расслабляться рано. До рассвета еще далеко.