Не бойся

Тесные, темные комнаты придорожных гостиниц освещает единственная свеча. Иронично. Единственный источник света здесь. Добродетель, стремящаяся укротить тьму. Как Ван Цзы, думает Старейшина И Лин. В темноте лицо Ван Цзы кажется таким юным. Глаза расширяются, когда Старейшина И Лин входит в него. Это удивленно-восторженное выражение в ореховой тени с каждым разом заводит все больше. Никакой холодной отстраненности, которая так бесит. Пара резких толчков бедрами — и вся добродетельная спесь слетает с лица, наносное спокойствие сбегает прочь. Темные боги, он же и правда совсем юный, думает Старейшина И Лин, стискивая пальцы на бледных бедрах. Мы же оба совсем юные. Нам же нет еще и двадцати. Да как так вышло? Ван Цзы тихо стонет, кусая губы, и Старейшина И Лин гонит мысли прочь. Опрокидывается на спину, усаживая Ван Цзы сверху на себя, поддерживает за бедра, помогая двигаться. Ван Цзы насаживается, стонет чуть громче, запрокидывает голову — волосы рассыпаются по спине. Белая лента с голубыми облаками затерялась где-то среди простыней. Когда Ван Цзы пьян, его тело становится тяжелым и плавным, из мышц уходит постоянное напряжение, он свободно двигается, насаживаясь на член Старейшины И Лин, упираясь руками в плечи. Руки у него сильные, пальцы жесткие — воин, музыкант, хоть и выглядит легким облаком на дальнем горизонте. Красивый... Смешно, думает Старейшина И Лин, когда-то считал его недоступным. Завидовал, засматривался, дергал за косички — как девчонку. Это сейчас понимает, что дергал, а тогда просто хотел внимания. Вот оно — все внимание Ван Цзы: губы пунцовые, ресницы дрожат, грудь ходит ходуном от шумных вздохов... Был бы поэтом, точно сказал бы какую-то пошлость, про лепестки роз или светлый нефрит, но нет. Пьяный Ван Цзы не про пошлость. Пьяный Ван Цзы про жадные поцелуи, про хватание за руки, про тесно прижимающееся тело и сладкий шепот на ухо. Пьяный — с одной-то чашки! — Ван Цзы, утягивающий его на постель. Не пойду я с тобой в Гу Су, злобно думает вдруг Старейшина И Лин, и все то темное, мрачное, что живет в нем теперь, следует неотступно, поднимает голову. Лучше ты ко мне приходи. Тянется всем телом вверх, подминает Ван Цзы под себя, сжимает пальцы на запястьях, впивается в губы жадно, яростно, вбивается, дурея, себя почти не контролируя, кончает от тихого выдоха: — Вэй Ин... Да какой я тебе Вэй Ин, лениво думает Старейшина И Лин, расслабленно вытягиваясь рядом. Вэй Ин — это тот, кто посмотреть на тебя боится, кто круглыми глазами вокруг глядит и ничего не понимает, тот, которому надо на пальцах трижды объяснять. Да ему и в голову не придет такое с тобой делать. Ему в голову не придет тебя когда-нибудь подпоить. То ли дело мне... Так что спи, Ван Цзы, спи. Не бойся. Проснешься, когда я уже сбегу. Усмехается краешком губ, прикрывает красные глаза, шепчет: — Лань Чжань, спи уже. Утром поговорим. Ван Цзы сонно кивает, обнимает за пояс, прижимается грудью к спине и в самом деле, кажется, отрубается. Старейшина И Лин смотрит в окно, на копошащееся повсюду черное марево, и осторожно тянет из-под одеяла за хвост белую ленту. Наматывает на руку, едва ощутимо касается губами, закрывает глаза.