Мои маленькие зарисовки

Шота не раз убеждался в том, что Ямада готов пойти на всё ради него, и он действительно это ценил. Ценил то, что Хизаши был способен ради него сидеть и не двигаться часами, пока Айзава рисовал его портрет. Сначала он делал это украдкой, ещё пока они учились. Айзава на особо скучных предметах — чаще всего английском — зарисовывал черты друга в свой блокнот: его сведённые в напряжении брови, но при этом лёгкую улыбку, его острый нос и поднятые вверх, словно хохолок попугая, волосы. И всё же больше всего Шота любил рисовать его глаза, пусть и выходило криво. Да и сам Хизаши выходил кривым за счёт того, что глядел Айзава украдкой, заполняя пробелы из памяти. Однако, отличия были — то родинка, которой на самом деле нет, то родимое пятно, которое Айзава забыл. На самом деле выходило не так уж и плохо, правда Обото пару раз его ловил и шутил, что Шота пожирает Хизаши глазами (а Шота пожирал Хизаши глазами, но он никогда этого не признает). А потом… его толкнули, случайно, наверное, и блокнот упал. К ногам Ямады. И открылся. На последнем рисунке… Шота думал, что умрёт, глядя, как Хизаши наклонился, дабы поднять и отдать его, как глаза блондина распахнулись. Айзава видел это покадрово, словно в чёртовом кино. Они молчали несколько секунд. — Тебе попозировать? — в голосе не было ни капли насмешки. — Ты еще долго? — голос вырывает Шоту из его мыслей. — Холодно, между прочим. Хизаши сидел на кровати спиной к мужу и глядя через плечо, лёгкое покрывало прикрывало низ Ямады, но Шота уверен — оно скоро исчезнет. Он редко рисует Хизаши, так как нет времени, но на всех его черновиках есть какие-то маленькие рисуночки. Эротические картины мужа он рисует ещё реже, но они все хранятся в его ящике стола, ведь в них вложено так много труда и Шоты, рисующего их, и Хизаши, у которого шило в заднице, а он всё равно сидит на месте ради мужа.