Прощение

Сырой темно-серый асфальт змеился перед колесами легендарной машины. На горизонте сгущались сумерки. Около часа назад Винчестеры покинули больницу, где Сэму еще раз проверили плечо и наконец сняли бандаж. Его проблемы с рукой остались позади, чего нельзя было сказать о Дине. Проклятая Метка Каина жгла кожу и изводила тело и душу, словно пыталась вывернуть всё его существо наизнанку. Боже, какой же он был идиот… Да это просто смешно. Столько капать на мозги Сэму про Руби и её коварство, а самому позволить Кроули сделать с собой именно это! Использовать Винчестера в качестве оружия и перетащить на темную сторону. С Сэмом хотя бы до второго не дошло. А вот он стал демоном — одной из тех тварей, которых презирал больше всего. Стыд, чувство вины, неуверенность жгли не меньше, чем дьявольские знаки на предплечье. А хуже, чем попадание в полную жопу, могло быть только попадание в полную жопу по собственной вине. Да уж, Сэм тоже хорош… Упрямый сукин сын, каких поискать. Темная сторона Дина была только рада тому, что всё сложилось именно так. И он смог хоть раз в жизни почувствовать свободу. Нет, не от обязательств. Свободу от собственных чувств. Свободу от любви… Это может быть неожиданно и в это может быть трудно поверить стороннему наблюдателю, но Дин-человек как правило всегда делал только то, чего хотел он сам. Особенно в том, что касалось Сэма — Дин просто следовал желаниям своего сердца. Другие люди имели тенденцию превращаться для старшего охотника в обузу, в очередной «груз», ответственности на его плечах, как случилось с Лизой и Беном. С Сэмом история была другая. Этот мелкий сучок всегда оставался самой желанной и жизненно необходимой «обузой», пусть этот лохматый идиот никогда не понимал этого… Но так уж было, что бы он не творил, какие бы новые нехорошие сюрпризы не выкидывал. Лишь противное чувство возникало в глубине души Дина, когда ему казалось, что Сэм связан с ним братскими узами, влечением и патологическим страхом одиночества, который он вечно проецирует на других. И больше ничем. В то время как Дин привязан к Сэму куда прочнее. Привязан намертво. Тем самым пресловутым словом на букву л. Той самой л, которая в случае редкого типа людей — типа Дина, бывает лишь одна на всю жизнь, огромная, всепоглощающая, но, как ни удивительно, далеко не всегда осознаваемая. Настолько повсеместно и органически это чувство вливается в каждый момент, в каждый выбор, в каждую эмоцию и каждую молекулу жизни. Но Дин уже сознавал. В Чистилище он действительно осознал слишком многое. И в это же время сознание Сэма всё еще вертелось между стремлением прожить и состариться с любимой девушкой и стремлением полностью реализовать свой огромный потенциал, сделав нечто бессмертное и значительное для человечества. Ладно хотя бы, он выбрал второе… Это давало надежду, что не такая уж и любимая была эта девушка. А ведь еще называется романтиком! "Почему ты выбрал опасное и неблагодарное дело по закрытию ада, вместо девушки, которая, как ты говорил, тебя спасла?" - подмывало иногда спросить Дина. Но он не спрашивал, боясь услышать не тот ответ. Они вообще никогда не возвращались к теме Амелии, и Дин был этому только рад. Сэм Винчестер — темный лес, глубокая река, хер поймешь, хуй разберешь, хули предугадаешь. И пусть лучше остается так, чем ледяная вода в лицо, как в тот раз... А вот у Дина, совсем не романтика, тогда не было никакого выбора, была только его видимость. Видимость, которую он сам создал, использовав для этого Бенни. Зато, когда Дин стал демоном, выбор появился. И он был очевиден: бросить Сэмми, найти выдуманную любовь, как пелось в его песне, и уехать с ней в закат. Вот это был бы са-а-амый ка-а-а-а-айф… Но не вышло. Девушка должна была быть достаточно умной, чтобы воспринимать ее серьезно. Но недостаточно умной, чтобы понимать, что с Динмоном не стоит связываться. Эти простые условия оказались взаимоисключающими, поэтому найти такую героиню не удалось. Ну и ладно. Достаточно было и просто быть вдали от Сэма. У демонов нет любви — им совершенно незнакомо это чувство. Поэтому в глазах Динмона вся жизнь Дина переворачивалась с ног на голову. В понимании черноглазого-я Дин был жертвой всего и вся: обстоятельств, деспотичного отца, «капризного сопляка-брата», «щенячьих глазок» и «собственной бесхребетности». Знакомое и распространенное мнение, к сожалению. И смешное. Но Динмон не только искренне верил в это, он просто физически не мог увидеть ничего другого. А другое было. По сути, всегда и было только оно. То, ради чего хотелось вставать по утрам. Что приносило свет и смысл в жизнь, не потому что что-то дает или делает, а просто потому что есть. Такова природа истинной любви, и с этим ничего не поделаешь. Можно только перейти на темную сторону, стать демоном, и тем самым убить в себе саму способность любить. Ведь что в альтернативе? Сэм. Всегда Сэм. Или Сэмми. И боль, которую он ненамеренно причиняет… Импала неслась по направлению к очередному городу, в котором Винчестерам предстояло провести расследование. Присутствие брата рядом обычно действовало на Дина благотворно, но иногда оно только усугубляло ситуацию. От Сэмми еще пахло больницей, где Дин извелся как уж на сковороде от навязчивых мыслей о том, как руки того до отвращения смазливого доктора с его блядскими вьющимися светлыми волосами дотрагиваются до обнаженного плеча Сэма… Как они медленно и вдумчиво ощупывают его, оглаживают трицепс, плавно переходят на бицепс, всё так же бесстыдно лапая. Бля-я-ядь… Часы в коридоре ожидания тянулись как гигантская безвкусная жвачка, без толку и без конца. Дин кипел внутри, не понимая, что врач и пациент могут делать такую прорву времени. Чем вообще они там занимаются? Отсасывают друг у друга, пока он здесь журнальчики по пятому кругу вертит про гламурных кисок? Он их уже не видел, его озабоченному воображению рисовались совершенно другие картинки… Сэм топ-лесс сидит на той развратной койке для осмотра. Доктор-блонди, не спеша натирающий его кожу той приятно пахнущей профилактической мазью. Жар двух опасно сближенных тел. И вдруг совершенно пошлый, грязный, вульгарный, тягучий поцелуй. Их раскрытые губы ловят друг друга, пока они лижутся, глаза закрыты… И через две минуты мазь используется совсем по другому назначению. Чтобы заглушить громкие стоны радости, доктор-блонди зажимает Сэму рот рукой. И продолжает ритмично вколачиваться в гостеприимно раскрытые двери… Или другое. Закончив с плечом, доктор-блонди натягивает перчатку и небрежно, как бы между прочим, предлагает заодно и бесплатный осмотр простаты. Сэмми ужасно смущается. Но наивно решает воспользоваться удачным предложением. Ведь он такой правильный мальчик и должен следить за всем своим организмом. И вот он лежит совершенно голый на этой развратной койке, утыкаясь лбом в собственный локоть и приподнимая обнаженную задницу для вынужденного инородного вторжения. Доктор-блонди медленно вводит в него сразу два пальца. Легко… Разводит ножницами и удовлетворенно усмехается. Как будто он так и знал. Сэм вздрагивает и густо краснеет аж по плечи. Постыдная тайна его интимной жизни бессовестно раскрыта. «Надо же! Что я вижу. Похоже, что Вас часто и много трахают в задницу, мистер Винчестер, — констатирует врач. — Могу прописать Вам только большую пробку…» Или еще пошлее. Без всякой логики доктор-блонди назначает Сэму клизму, и подкатывает штатив с огромным подвесным резервуаром воды. В нем почему-то аж пять литров и прозрачная выводящая трубочка с… Лучше не продолжать, и так понятно, что на воображение в таком русле Дин не жаловался. И в те часы оно вовсю бурно и непроизвольно разыгралось. У Сэма был бы шок, узнай он всё, что успел передумать и нафантазировать о нем Дин за время его отсутствия. Которое оказалось таким долгим лишь потому, что Сэм занудно доставал понравившегося ему врача на тему разных интересовавших его вопросов. Так что «доктор-блонди» едва не рвал под конец на себе драгоценные локоны. Конечно, всё эти фантазии не столько возбуждали ревность, сколько заводили Дина Винчестера. Раньше это всегда было приятное и сладкое возбуждение. Теперь это было лишней слоновой порцией удушающего и сводящего с ума зуда. Так что же Сэм всё не выходит? Может, и правда стоит проверить? Вон уже и люди в очереди терпение начали терять. — Трахаются они там что ли? — негромко проворчала рядом с ним черноволосая девчонка с пирсингами и загипсованной кистью. Дин едва не подпрыгнул на пуфе, услышав её. — Попридержи-ка язык, мисс Проколотая, — огрызнулся он. — Да я ничего не имею против. Только пускай делают это в нерабочее время. Горячая парочка… Лишь уверенность в том, что Сэм бы никогда так не сделал, останавливала Дина от постоянного заглядывания за чертову дверь с опущенными жалюзи, из-за которой наконец показался Сэм, как полный идиот, недоуменно ловя на себя всеобщие подозрительные взгляды. Да, он бы так не сделал… Сэм… Только кто его знает, этого Сэма, до конца? Говорит одно, думает другое, делает третье!.. Одно то, что Сэмми сделал с Лестером было куда хуже того, что Дин сделал с Кевином. Кевин просто погиб, а вот душа Лестера с легкой подачи Сэма Винчестера могла угодить навеки в ад. С другой стороны, возможно, Лестер этого и заслуживал. В то время как Кевин совершенно точно не заслуживал смерти. Да, возможно Дин действительно перестарался с заботой о Сэме… — Болит? — тихо поинтересовался младший, глядя на Метку, выглядывающую из-под закатанного рукава рубашки. Старший сжал руль еще крепче обеими руками. — Нет… Да. Забудь. Слушай, я должен сказать тебе, — начал Дин, который много думал об этом и решил, что больше тянуть с разговором нечего. — Я знаю, почему ты произнес тогда те слова. — Господи, Дин, ну сколько можно об одном и том же? Я же говорил… Я был идиот. Ты можешь просто забыть об этом? — Забыть… Хорошо бы. Но нужно расставить все точки. Вся эта история, что мы больше не братья, и что ты бы так не сделал… Ты сказал это не потому, что это была правда. И не потому что ты злился. А ты злился, еще как, и у тебя были все причины, но дело было не в этом. Ты просто не хотел, чтобы в следующий раз я снова выбрал тебя в ущерб чему-то, что воображается тебе более важным. Чужим жизням или какой-то большой задаче. Констатировав этот очевидный, в общем-то, факт, Дин окинул брата насмешливым взглядом, словно говоря: «Что, молчим? Я и так знаю, что я прав». — Ты хотел меня проучить, — продолжил Дин и горько усмехнулся. — Можно даже сказать, что ты меня воспитывал, Сэм!.. Прикинь. Чтобы я перестал всегда беспокоиться только о тебе… Снова и снова, ты всё твердил мне о других людях. Чтобы я спасал их, всегда сначала их… Твою ж мать!.. «Как можно быть настолько хорошим и правильным ублюдком? — не укладывалось в голове Дина. — И как же мне после этого не выбирать именно тебя, мелкий ты сучонок? Скажи мне, как, Сэмми?» — И что дальше? — спросил Сэм. — Это ничего не изменило. Ты упрямо не менял своего поведения, пока не… сам знаешь. — Пока не умер и не стал демоном. Верно. И вот всё немного изменилось, не так ли? Нет, не могу обещать, что только так теперь и будет. Но могу пообещать, что буду изо всех сил стараться. Идет, Сэм? Я готов попытаться делать по-твоему. Хотя папа учил меня другому. И я сам всем нутром хочу этого другого. Но ты меня недооцениваешь. Я способен сознательно переучиваться и перешагивать через свои инстинкты. Ради нас, если это так необходимо. И ради этих самых других людей. Дин готов был поклясться, что нежность и признательность во взгляде Сэма ощутимо коснулись его кожи и согрели. Но нежность и тепло, охватившие при этом его самого, сразу перешли в дикое желание валить и жестко трахать любимый до полного безумия, до щемящей боли, объект. Хорошенько выебать и полностью присвоить себе это удивительное создание, сидящее рядом, принадлежащее ему и смотрящее на него вот так. — Но знаешь, что самое смешное в этой тупой истории? — снова продолжил Дин. — Что сам ты за собой не очень-то следишь. А я твой размах знаю. Уж ты натворишь дел, так натворишь. Очередной конец света, не меньше! — Да, я знаю… ты прав. Можно было подумать, что Сэму было не интересно. Дин уже сказал, то, что он так давно хотел услышать, и осталось, конечно, еще это увидеть… Но теперь что-то другое полностью занимало Сэма и не давало покоя. Он все чаще бросал на брата эти полные любви взгляды, и затем быстро отворачивался, словно борясь сам с собой. Старший стоически ждал. — Дин, я всё насчет Метки… — неуверенно начал мямлить Сэм. — Не знаю, нужно ли тебе… но может быть… что, если тебе поможет?.. ну… Не договаривая, он быстро коснулся пальцами руки Дина и тут же отдернул, словно обжёгшись. Сэму не сиделось спокойно на месте. Его явно так и тянуло к старшему охотнику, дотронуться, придвинуться ближе. Раньше такое поведение младшего могло поднять в Дине неконтролируемое раздражение. Теперь вызывало чистое бешенство. — Если хочешь, чтобы я тебя трахнул, то так и скажи, — с ледяным спокойствием заметил Дин. — Только не надо вот таких «одолжений» и бла-бла-бла. — Дело не в этом, — у Сэма вырвался неловкий нервный смешок. — Забудь, я просто так сказал. «И еще… как ты умудряешься мне столько лгать?» — добавил мысленно Дин.  — А я-то думал, мы пришли к выводу, что должны все простить друг другу, Сэмми. Ты мне — мои нехорошие поступки, на которые я пошел ради тебя. А я тебе — то, что ты постоянно мне лжешь, и еще хуже — пытаешься мною манипулировать. Сэм Винчестер в своем репертуаре. Согласись, что трудно прощать, если ты всё продолжаешь. Думаешь, ты настолько выше и умнее меня? Что можешь дрессировать собственного старшего брата как какую-то очередную любимую псину? Я сейчас выебу тебя, Сэм. Просто вставлю и выдеру так, что у тебя звезды в глазах запляшут и ноги держать не будут. Спорю, ты соскучился по этому ощущению, да, Сэмми? Когда я трахаю тебя? Когда мой большой член широко растягивает и таранит твою тугую хорошенькую задницу? Дин закончил свой монолог и только теперь взглянул на брата. Горячее участившееся дыхание на пассажирском месте и блеск в глазах говорили лучше слов. И не подумавший ничего возражать Сэм лишь тихо заметил: — Мы давно не делали этого. — Да уж. Чертовски давно, это точно. Думаю, сейчас самое время это исправить. — Или подождем до мотеля? — облизал пересохшие губы Сэм. — Или я вставлю тебе прямо здесь, — отрезал Дин, сворачивая с пустого шоссе на обочину, пахнущую вечерней пылью, озоном и лесом. — Выметайся. И снимай с себя всё это дерьмо, которое ты называешь одеждой. Сэм испуганно оглянулся и занудел, видя, что они стоят совсем рядом с дорогой. — Нужно отъехать подальше. — Нет, — Дин вышел, громко хлопая дверцей. — Давай здесь. — Ты в своем уме? Здесь все могут увидеть… — И что? Тебе разве есть чего стесняться? — многозначительно улыбнулся Дин. — Пускай смотрят и завидуют. — Нет, так не пойдет, — заупрямился Сэм, видя, что брат снова не совсем адекватен. — Я передумал, поехали. Сделаем это в номере, как… — Как кто? Нормальные люди? Это уж слишком иронично. Дверца открылась, и не ожидавший такого поворота Сэм оказался грубо вытащен из машины и прижат к ней сбоку. — Кончай мне яйца крутить, Сэмми, — не без угрозы произнес старший. — Просто заткнись и не сопротивляйся. Их близость и прикосновения творили что-то невообразимое с ними обоими. Сэм первый, не выдержав, коснулся своими красивыми губами сексуально очерченных губ напротив, мягко целуя. Постепенно усиливая безответный напор и жадно вылизывая, точно изголодавшийся щенок. Дин с каким-то садистским удовлетворением наслаждался этой прорвавшейся жаждой, не отвечая. — Знаешь, как говорят — каждой бочке своя затычка, Сэмми? — вдруг громко объявил он, немного отстраняясь. — Так и каждой сучке, вроде тебя — свой толстый хер. Который будет её радовать и регулярно иметь в задницу. Пробормотав что-то очередное, что кроме Сэма никто бы не понял, младший сам развернулся и облокотился о крышу Импалы лицом к дороге, недвусмысленно предлагая себя именно вот так, как хочет Дин. Чтобы все видели и знали. В своем положении он не мог заметить, какое зверское сделалось лицо у его брата. Удивление, восхищение, страсть, похоть, голод, ненормальная любовь — всё смешалось в один взрывной коктейль. Куртка и рубашка Сэма первыми летят черти куда, стащенные и нетерпеливо сорванные Дином. Рывок — и джинсы Сэма стянуты до самой земли. Затем ботинки, всё быстро-быстро-быстро… Сэмми неловко переступает через собственные штаны, и его голые ноги такие же совершенные, как и тело под обтягивающей майкой. Подрагивающие руки Дина медленно стаскивают ее с Сэма, обнажая все щедрые богатства, доставшиеся его невозможному брату от природы, тренировок и образа жизни. Дин, всегда как не веря, проходится ладонями по обнаженной, подставленной ветру коже, и Сэм млеет от этих долгожданных контактов, нетерпеливо прогибается. Его задница прижимается к паху Дина. Тому кажется, что он сейчас либо затрахает Сэма до смерти, либо просто сожрет его — что-то одно из двух. Прикрывающая ягодицы ткань легко трещит в сильных руках и летит в траву, а Сэмми остается обнажен полностью. Смазка из его тяжелого напряженного члена теперь пачкает стекло Импалы. Дин сжимает одну ягодицу и оттягивает, открывая себе эксклюзивный бесстыдный вид. Шершавые пальцы касаются этого, можно сказать, вновь девственного входа и поглаживают. Сэм почти неслышно скулит от этих ощущений, всё его тело скручивает пружина желания. Пара надавивших пальцев просто вдавливает плотное, закрытое колечко мышц. — Какой ты тугой, Сэмми, — замечает Дин. — А я-то был уверен, что ты балуешься нашими игрушками всё это время. Как же ты терпел? Без чего-то крупного в себе? Ты же не можешь? Сэм не понимает, как он умудряется сейчас еще что-то говорить. — Нет… Я всё могу… — Точно, я и забыл. Отличное объяснение. — Всё, кроме… И тут же пристыженно затыкается. — Ну и? давай дальше, — с любопытством подначивает Дин. — Раз начал — заканчивай. Между нами не должно быть секретиков, не так ли, Сэмми? Так, что там? Мне нужно знать. Ты можешь всё, кроме?.. В данный момент Сэм меньше всего способен смущаться. Но ему все равно нелегко дается произнести это. Это настолько личное, настолько постыдное. Но если он кому и может это сказать, то только Дину. И Сэм говорит настолько тихо, что тот едва может расслышать: — Дин, я... кончаю только с твоим членом внутри… И снова он не видит этого ошеломления в лице брата, вызванного этим откровенным признанием. Затем облик Дина приобретает жесткое, убийственное выражение, и два пальца упрямо и грубо проталкиваются внутрь. Дин сам, не сдержавшись, громко удивленно стонет от давления Сэмми, с которым тот его обхватывает. Сэму больно, Дин знает об этом, но все равно пытается крутить и растягивать. Причинять Сэмми боль иногда так приятно, что старшему Винчестеру порой кажется, что он отдаленно способен понять Люцифера. Необходимость причинять боль тому, кто, пусть и невольно, причинял её ему — это осталось у Дина после ада, досталось от Аластара. А может быть, досталась только тонкость умений, а сама необходимость была в нем всегда, также, как и черноглазый был в нем всегда. Но точно Дин знает одно: Сэм причинял ему столько боли, что измерять ее нужно не литрами, а океанами. И неплохо бы ему снова заплатить за всё свое дерьмо, только не жалкой физической, а настоящей — душевной болью, вызванной ложью и предательствами… Как тогда с этой фриковой сукой Эми, например. Только это не значило, что и физическая боль брата не казалась Дину сладкой и желанной утехой в этот момент. Сломать, насильно взять, растянуть, ворваться, распялить Сэма ладонью, увидеть в его красивых глазах слезы, страх, непонимание и мольбы остановиться. Он может быть таким до боли жалким, этот его сильный и всемогущий братик… Проблема лишь в том, что Дин любит Сэма больше, чем ненавидит. По крайней мере сейчас чаша весов однозначно склоняется в пользу любви. Обуздывая себя, старший выводит пальцы и легонько, словно успокаивая, водит ладонью по пояснице своего мальчика. — Думал, я дам кому-то тебя таким видеть? — собственнически шепчет он. — В салон, Сэмми. На спину и подхвати себя под колени. Сэм слушается мгновенно и беспрекословно, кажется, даже не думая, не пропуская команду через мозг. Словно он часть Дина. Его блестящие волосы вновь привычно разметаны на обивке заднего сидения, грудь часто вздымается и к ней прижимаются задранные колени. Дверь остается открытой. И вот уже губы сорвавшегося с цепи Дина касаются нетерпеливо сжимающегося отверстия. Сэму кажется, что он теряет сознание от того, что Дин целует его там, и что именно эти пошлые губы сейчас накрывают его вход. Губы и язык Дина жадно, беспрестанно целуют и вылизывают, пытаясь проникнуть в Сэма. Это не только безумное удовольствие, но и безумная жажда. Как дорвавшийся до запретного и самого необходимого, Дин одержимо целует тугое, не пускающее его колечко. Его широкий шершавый язык трется и тычется, и терпя очередную неудачу, по новой самозабвенно вылизывает крепко закрытый вход, изредка переходя на потяжелевшие яйца и напряженный ствол. На минуту Дину приходится отойти, чтобы поискать смазку в сумке, а Сэм нетерпеливо водит рукой по перевозбужденному члену. На его пресс капает естественная смазка, и ее так много, что это кажется ненормальным. Но Дин уже здесь. Он не раздевается, только расстегивает штаны, вытаскивает толстый, подрагивающий от возбуждения член и смазывает его по всей длине. Защитой они никогда не пользуются. Дин приставляет массивную головку… — Нет, Дин, я не смогу так, — Сэмми не по себе. — Он не войдет. Дин успокаивающе гладит его по красивым волосам и всматривается в милое встревоженное лицо со смесью сострадания, похоти и пошлого садизма на своем. — Успокойся, Сэмми… Ты сможешь. Если кто и сможет меня сразу принять, то это ты, — похабная ухмылка разрывает предложения. — Столько лет ты регулярно принимал мой член в себя, что это не могло пройти бесследно… Продолжая уговаривать и болтать новые пошлости, Дин вдавливается, ему самому больно, но он упорно и практически насильственно пытается протолкнуться в сжатое кольцо. И не без боя, и не без боли, но скоро Сэм действительно раскрывается. А его невероятно разработанное в прошлом тело не получает никаких видимых повреждений. Дин упивается видом скулящего любимого, насаженного на его огромный член, такого дрожащего, напряженного каждым мускулом. Но Сэму не только больно: во всем его облике, в загнанном дыхании, в распахнутых губах, читается также наслаждение, граничащее с экстазом. Это долгожданное удовлетворение от полученного в себя члена. Сэму до безумия нравится быть широко раскрытым и заполненным таким внушительным и твердым членом брата. И дальше Дин старается, со всей возможной для него сосредоточенностью трахая Сэма так, как этот сучонок любит: жестко, ритмично, входя на всю длину и практически полностью выходя. Дин пожирает взглядом стонущего под собой Сэма и собственный твердый, длинный и толстый ствол, грубо вторгающийся в тесную дырку. Такая мощная и бесконечная долбежка именно в этот зад — одно из самых желанных зрелищ в жизни старшего. От него член становится еще больше, он как каменный, и движется резче, жестоко и агрессивно растрахивая тугую плоть. Дин любуется на напряженные рельефные мышцы брата и бессовестно шпалит его... Одно большое и крепкое мускулистое тело дико долбит другое. Просто сгибает и страстно имеет его в задницу. Их несчастную машину трясет и качает, и если кто-то из изредка проезжающих по пустому шоссе обратит на нее внимание, то сомнения, что там творится, не возникнет. Почти синхронные, низкие стоны Винчестеров разносятся над шоссе и пустырем. Так же, как и пошлое шлепанье переполненных яиц Дина о растянутую членом влажную дырку Сэма. Солнце полностью скрылось, осталась лишь крошечная красная полоска. В тихом небе разлита глубокая синева кое-где обозначенная первыми звездами, и алое зарево заката гаснет всё ближе к горизонту. Теперь, время от времени, в полумраке Винчестеров заливает свет фар. Ебля на заднем сидении становится жарче и громче. Шлепки раздаются всё чаще и быстрее. Сэм жмурится и не то что стонет, уже почти вскрикивает с каждым ударом в свое затраханное нутро. Дин так шикарно долбит его, и обоим хочется, чтобы это длилось вечно. Но больше Сэм не может сдерживать неотвратимый оргазм и с глухим стоном кончает. Дин чувствует, как любимый мужчина начинает крупно вздрагивать под ним, с силой сжимая его в себе и обильно заливая их обоих своей спермой. Старший совершает ожесточенный толчок и, максимально вжимаясь, спускает в самую глубину Сэма. Спустя пару минут Дин выходит. С хищным блеском в глазах пялится на расслабленное раскрытое отверстие. Да, так-то намного лучше. Такой вид Сэма нравится ему гораздо больше. Три пальца свободно входят в растраханную дырку и крутят по кругу небрежно, словно внутри резиновой игрушки. Сэмми скулит жалобно и одновременно сладко. — Понравилось, сучка? — Молчи, придурок… Раскрытый и хорошо оттраханный Сэмми выглядит таким умиротворенным, счастливым и благодарным, что Дин как никогда готов залипать на него, не отрываясь. Моральное удовлетворение бывает не слабее, чем физическое. Но из этой неспокойной задницы уже начинает вытекать сперма. — Полежи так, не двигайся, — просит старший и снова исчезает в направлении багажа. Возвращается он с крупной силиконовой пробкой. Дин готов к тому, что сейчас как обычно последует лес возражений, и борьба, и перепалка, и его желания, как чаще всего бывает, останутся неприемлемыми. Но Сэмми молча и покорно дает вставить затычку в свою оттраханную задницу. И только едва заметно вздрагивает, когда самая толстая часть пробки растягивает мышцы входа еще шире и проскакивает в него, большим объемом натягивая внутренние стенки. Дину даже кажется, что он снова слышит тихий сладкий скулеж, когда пустота в Сэмми оказывается вновь заполненной. Или он просто слишком хочет это слышать. Главное, что дело сделано: Сэмми заполнен его семенем и заткнут, как его персональная шлюшка, или как жена, согласная и больше всего желающая понести от него. Удовлетворение разливается по всему организму восторженным кайфом. И Дин видит, что Сэму это нравится. Младший слишком расслаблен, и кажется, что он готов сейчас дать ему, именно ему одному, делать с собой абсолютно всё. Теперь, когда пожирающие целиком желания немного удовлетворены, Дин совсем не против нежностей. И Сэм почти не возражает. Они сидят вдвоем на заднем сидении, Сэм — лениво и удовлетворенно привалившись к своему главному человеку, а Дин — прижимая к себе любимого, зарываясь носом в родную лохматую макушку, и больше всего боясь, как бы что-то опять не встало между ними. Какое-нибудь очередное предательство или ложь. Всё, чего в таком изобилии можно ожидать от Сэма, а иногда и от него самого… Но сейчас об этом меньше всего хочется думать и вспоминать отпущенное прошлое. Настроение слишком легкое и прекрасное. Дин целует свою жизнь в щеку. — Что? — Вот теперь мы совершенно точно простили друг друга. — Я простил тебя уже давно, — серьезно говорит Сэм. — Тогда я надеюсь, что ты и то, что я с тобой сделаю в номере простишь, — на всякий случай, осторожно предупреждает и намекает Дин. Сэм отстраняется и подозрительно смотрит вблизи на брата-извращенца: — То, что ты сейчас сделал, было в качестве исключения. — Ну, это мы еще посмотрим… Нравится ведь? С ней? — усмехается Дин, пытаясь просунуть под Сэма руку, но брат у него тяжелый, и сделать это непросто. — Дин!.. — привычно возмущается младший, однако, приваливается обратно в ждущие его объятия. Дин прижимает его, плавая в блаженстве, и с его лица не сходит улыбка: — Сэм… Ты мой. — Твой. Никто не уточняет — что именно его? Брат? Друг? Любимый? Партнер? Напарник? Супруг? Ребенок? Родитель? Всё это верно, но так узко и однобоко. Он просто его Сэм. И по-другому никак не скажешь. Спустя десять минут Дин собирает разбросанную одежду Сэма и старается тщательно отряхнуть. Вечно ей, бедной, достается подметать пыль с полов и земли. Нижнее белье уже только на выброс, оно зверски порвано, хотя марка была качественная. Когда Сэм одет и готов ехать дальше, пассажирская дверца захлопывается за ним, и Дин замечает засохшие разводы смазки, оставшиеся на соседнем стекле после того, как Сэмми здесь стоял, раздетый и заласканный. Ни о чем не думая, Дин проводит по ним пальцами с каким-то болезненным обожанием и нежностью. В Сэме всё так хорошо и желанно, что его хочется выпить, впитать, выучить, взять, вывернуть его душу, прикасаться ко всему, к чему и он прикасался. Дин не знает, что ему делать со своей бесконечной любовью. Её всегда слишком много, а Сэма всегда слишком мало. Поэтому он просто садится за руль и заводит машину. Они едут в уютном молчании, только Сэмми то и дело пытается поудобнее усесться. Растраханная Дином дырка еще слишком чувственная, а пробка слишком большая и постоянно давит на чувствительный бугорок внутри. Дорога как назло совсем не гладкая, и Импалу то и дело потряхивает и подбрасывает на неровностях. Ощущения у Сэма, что его снова долбят в зад, только теперь редкими и неглубокими изощренными толчками, изводя по полной. Сэм терпит, пытаясь не показывать своего состояния, но этот подлец за рулем еще имеет наглость поглядывать на него и пошло улыбаться с этой добивающей усмешкой. Словно понимает, что Сэмми сейчас чувствует. Сэм злится и надеется, что эта пытка скоро закончится, и они наконец доедут до мотеля. Но время идет, машину снова подбрасывает, и он невольно смотрит на руки Дина. И на губы Дина. Вспоминает, где они были совсем недавно. И как грубо Дин имел его. Сэм ощущает в себе сперму Дина, которая не может вытечь из-за пробки. И возбуждение накручивается всё сильнее. Скорее бы доехать, Господи... это просто что-то... Машину подбрасывает на очередной кочке, и Сэм едва слышно ахает, вздрагивает и… кончает. Внезапно для самого себя спускает прямо в штаны. Влажное пятно заметно на ткани, и всё вместе это просто писец. Вот уж действительно писец, и остается молится только, чтобы Дин не заметил… — Ты что — кончил? — громко интересуется Дин, окидывая его удивленным взглядом. Густая краска стыда заливает Сэма в полутьме салона, но и это тоже, естественно, не ускользает от неусыпного внимания старшего. Сэмми не в курсе, что Дин не просто присматривает и следит за ним. Дин живет через него, дышит им, бредит им, чувствует его сильнее чем самого себя, и что бы не делал, всегда предельно сосредоточен на одной-единственной точке во вселенной. Это нездоровое, откровенно присваивающее, физически ощутимое, излишнее внимание иногда заставляет Сэма чувствовать себя неловко и скованно, зажато, как если бы на него разом зачем-то пристально и не без намерений смотрела целая площадь народу, такая в нем сила. Только этот один-единственный взгляд длится все время, всю жизнь. Он где-то внутри, на самом глубоком уровне, как невидимая и нерасторжимая связь между ними двумя. И Сэм привык к этому, для него это норма и совсем ничего странного. В основном, ему это нравится и льстит. Но точно не в такие дурацкие моменты, как этот, когда хочется лишь провалиться сквозь землю. Когда же уже они доедут до очередного вонючего мотеля?! — Значит, говоришь, кончаешь только с моим членом внутри? — горько комментирует тем временем Дин. Старшему слегка обидно вспоминать, до чего снесли ему недавно крышу эти очередные, лживые, конечно же, речи младшего братишки — человеческого подобия дьявола. Как медом они помазали его душу, пощекотали и порадовали его эго, как свели с ума всё его либидо... И как сладко покорила и сковала сердце эта очередная сказка, новая манипуляция... целью которой было лишь выбить из него самый безумный трах! Как же это нечестно, что старший Винчестер, такой бывалый и подозрительный охотник, всегда ведется на штуки брата как какое-то дитя. — Ну… — Сэм шустро размышляет, чем бы оправдаться. — В каком-то смысле ты и был внутри. Я имею ввиду… Ну. Знаешь. — Да, я понял, что ты имеешь ввиду. Не катит, Сэмми. Потому что ты сейчас, блядь, кончил от пробки. И сраного ухаба. Как последняя шлюха, извините мне мой французский. — Да! — разозлился Сэм на такие заявления. — И что? Это физиология. А шлюхи на то и шлюхи, что ничего не чувствуют, и имитируют оргазм. В этом состоит их работа, за которую им… — Давай-давай, твоих лекций мне сейчас только и не хватало для полного счастья. Я говорил не про женщин шлюх, а про мужчин. Им вот таким штукам приходится, наверное, долго учиться. Сэм не пожелал углубляться в столь сложную тему и вернулся к главному: — Да с каких это пор мы серьезно относимся ко всему бреду, что несем в постели?! — Действительно, — разочарованно произнес Дин. — Хорошо, в следующий раз я вообще ничего не буду говорить. Чтобы случайно не соврать. Так тебя устроит? — Да меня устроит, даже если ты вообще никогда больше ничего не будешь говорить. Прекрасно проживу без твоего занудства. Уверен, что для успешной деятельности в любом деле нам хватит одного моего голоса и твоего полного повиновения. — Верно. — Верно? — удивился Дин. — Опять мне врешь? Сейчас-то тебе что от меня надо? Теперь Сэм упорно молчал, давая Дину возможность быть правым и жить без его «занудств». «Неисправимая дьявольская сучка» — вновь и вновь убеждался Дин. И думал о том, что что бы они не говорили и не решали, по сути, ни одного из них никогда уже не переделать.