Нельзя

Изуку всегда знал, что так будет, что этого не избежать, но глупо и наивно на что-то надеялся. Катсуки истекал кровью в ветхом домике, а дух его медленно бледнел и истончался, готовый к путешествию в мир мёртвых. Изуку, сынок, нельзя хранителям любить, нельзя. Как жаль, что ты не бета… Что омега, и отчаянно желаешь найти сильное плечо… Нельзя привязываться к кому-то, кто живёт так мало да мира не видит. Не весь на сердце ярмо, не весь. Последние слова умирающей матери каждый раз всплывали в голове, но сердцу-то ведь не прикажешь не любить, глазам не велишь не смотреть. От Катсуки просто невозможно было отвести взгляд с самой первой их встречи. И теперь он медленно погружался в небытие из-за раны на животе, хотя Изуку, бывало, лечил и не такое. Но теперь что-то мешало. И жизнь утекала сквозь окровавленные пальцы. Руки дрожали, а на глаза наворачивались слёзы от собственной беспомощности. Нельзя любить, обречена любовь твоя… Как Хисаши… Инко тоже не смогла помочь своему мужу. Он был далеко, на войне, и сердце заходилось от тоски. Она в тот день не находила себе места, выла и металась, понимая, что ничего не сможет сделать. А Изуку просто не мог понять, почему мама так плачет, почему всё рвётся куда-то. Через пару месяцев пришло известие, что никто из того боя живым не вернулся. Береги своё сердце от любви, береги… Не привязывайся к людям, ведь они так недолговечны, Изуку… Их семья из поколения в поколение жила в этом домике, собирая травы, укрощая ветра и уберегая местных от ненастий и бескормицы. Они были хранителями этой земли, практически божествами во плоти, природа даровала им власть над погодой и стихией, долголетие и знания. Но забирала самое ценное, что было в их долгой жизни. Любимых. Обречённые на одиночество, они существовали множество лет, лелея воспоминания о счастье и плод любви, медленно перенимающий дары и проклятье. Инко с самого детства убеждала Изуку, что их сила – это самое главное, что нужно развивать её и использовать только во благо, помогая тем, кому суждено получить помощь. И он верил, учился и целыми днями пропадал в лесу, общаясь с травами, катаясь на ветрах и спасая попавших в капканы животных. Он варил зелья, врачевал и исцелял, стараясь не запоминать лиц тех, кому помогал, не смотреть им в глаза, не разговаривать, хотя очень хотелось, и вся его сущность противилась этому. Хотел говорить с ними, узнавать их, заводить друзей. Изуку старался следовать правилам, хотя внутри зрел протест. Почему он должен ограничивать себя? Почему другим можно, а ему нельзя? Таков закон, Изуку, нам нельзя привязываться. Человека, которого ты полюбишь всем сердцем, ждёт Смерть, и ты не сможешь ей помешать. И он слушался, боялся той боли, что бесконечным чёрным океаном плескалась в глубине глаз Инко, боялся любви, боялся подходить к людям, проводя всё свободное время в лесу. Он танцевал, слушая перезвон колокольчиков, напевал заклинания и парил, пропуская текущую в воздухе жизнь между пальцев. Изуку видел духов, прячущихся за деревьями, слышал смех цветов, слышал голоса животных, ощущал переливы магии внутри и неизменный отклик снаружи. Изуку просто жил этим много лет. Пока не встретил его. Во время очередного танца по воздуху пронёсся тёмный шлейф. Совсем рядом прошла Смерть. Местные боялись соваться в топи, где жили и правили хранители, значит, сюда забрёл кто-то неместный, или же просто не ведающий страха человек. Изуку впервые последовал за шлейфом, сосредоточился на неприятном металлическом запахе и тут же очутился в нужном месте. Высокий и сильный человек с необычными для этих мест светлыми и жесткими на вид волосами. Лицо было совершенно незнакомым. Чужак. Под его ногами лежала подстреленная косуля и билась в предсмертной агонии. Один удар, и переполненные болью глаза заволокло мутной пеленой. Изуку поплохело. Он понимал, что вмешиваться не стоит, что Смерть уже здесь и прогонять её бесполезно. Животное уже не спасти, да и природа велит оставить добычу охотнику, ему нужно прокормить семью. В соседнем лесу хранитель умер, и земля его сгорела, пламя оставило лишь чернеющие остовы и выжженную пустошь. Изуку знал того хранителя, но ничем не мог помочь. Они частенько разговаривали у широкой реки, которая разделяла их владения. Эйджиро был ему другом. Люди погубили тот лес. Варвары, жадные до войн и междоусобиц, пропитали ту землю кровью настолько, что некогда чёрные волосы её хранителя окрасились багрянцем, а тело его постепенно превратилось в камень. Изуку боялся, что те жестокие люди придут на его землю, орошая кровью и её. Чужак почуял его присутствие, повёл носом и оскалился, снова натягивая тетиву. – Кто здесь? – его чуть хриплый голос пробирал до костей, и все слова застревали в горле. Изуку несмело показался из-за деревьев, делая шаг в сторону чужеземца. Стрела всё же просвистела в воздухе буквально в паре сантиметров от покрытого веснушками лица. Незнакомец же немедленно убрал лук, хоть и необходимых почестей не оказал. – Хранитель, – он не произнёс больше ни слова, отвёл взгляд и чуть опустил голову, напоминая теперь нашкодившего ребёнка. От подобного сравнения на губах Изуку появилась улыбка, а из горла вырвался смешок. Незнакомец тут же взвился, а вокруг него появился алое облако гнева. – Смеяться надо мной вздумал? – оружием он не угрожал боле, только бессильно рычал, понимая, что чужого хранителя трогать нельзя, раз своего не уберегли. Его голос затих, а гнев медленно затухал, сменяясь болезненным бессилием. – Я охотился здесь без разрешения и подношения не оставил. Подобное варварство и неуважение могло караться Смертью, но Изуку не любил эту смешливую деву, предпочитая все вопросы решать мирным путём. Охотник просто вынужден был прийти сюда. Значит, его можно понять и простить. В груди затеплилось странное чувство уверенности и покоя. Захотелось узнать имя, и ветра охотно нашептали его. Катсуки. – Мне не нужны подношения, Катсуки. Я разрешаю тебе охоту здесь только по мере нужды. Не проливай лишней крови и будешь благоденствовать, запомни. В этот момент Изуку почувствовал, что говорит не сам, а будто что-то произносит эти слова его губами, что-то древнее, живущее внутри. Сама магия его рода позволила Катсуки находиться в этом лесу. Изуку застыл, пытаясь понять, что только что сказал, а таинственный знакомец поднял голову, пересекаясь с ним взглядом. Носа достиг, наконец, запах сильного и свободного альфы, перед глазами резко потемнело, ноги подкосились, а сердце зашлось. Не уберёг ты себя, Изуку, не уберёг. Очнулся Изуку на поляне рядом с домом в окружении трав. Небо перед глазами белело перьями облаков, а яркие солнечные лучи щекотали нос. Не уберёг… Из ветхого на вид домика вышла перепуганная Инко и тут же бросилась к сыну, направляемая шёпотом ветров. – Изуку, ты встретил, да? Встретил ведь? Я почувствовала, как расцвела твоя сила… Но Изуку не мог проронить ни слова. Он просто лежал, глядя в небо, а перед взором до сих пор было чуть обветренное лицо Катсуки.

***

Инко угасла слишком стремительно. Будто несколько лет она проживала за день, будто Изуку тянул из неё жизнь, будто её убивала любовь, поселившаяся в его душе. Она бредила и шептала что-то на непонятном языке, небо заволокли беспросветные тучи, а деревья гнуло к земле сильнейшим ветром. Вся природа была в смятении, а Изуку ничем не мог помочь. Не знал, как, и чувствовал, что нельзя, что нельзя даже пытаться, иначе он потеряет ещё больше. С её смертью всё резко прекратилось. Небо заплакало живительной водой, ветры тихо выли в печной трубе, и Изуку завыл вместе с ними, сжимая в ладонях медленно остывающую руку матери. Ничем не мог помочь. Такова была судьба. Рядом с домиком появился небольшой холм, тут же заросший травой, рядом зазеленела яблоня, и с печалью пришлось справляться самому. Он налаживал быт, захаживал в ближайшую деревеньку, чтобы забыться среди шумных и полных Жизни людей. Но ничего не помогало, и ноги сами несли Изуку обратно в лес, ближе к реке, ближе к границе, ближе к деревне варваров. И Катсуки появился. Он принёс небольшой нож, положил на камень и отвернулся, дожидаясь появления хранителя. Тот не заставил себя ждать, он теперь прекрасно мог чувствовать всё, что происходит на его земле, и видеть глазами всего живого, что обитало здесь. – Зачем мне оружие? – Изуку был удивлён и побаивался подходить к подарку. – Я едва не застрелил тебя тогда. Думаю, тебе не помешает обучиться защищать себя, – Катсуки обернулся к говорившему и привычно оскалился, но не враждебно, а дружелюбно. Это вызвало у Изуку новый приступ смеха, но он благоразумно спрятал улыбку, опустив голову. С появлением Катсуки боль в груди притупилась, а в душе поселилось спокойствие. – Мне не нужно оружие, чтобы защитить себя. Никто не посмеет поднять на меня руки. – Но я осмелился. Тебе просто повезло, что я промахнулся, – Катсуки продолжал упрямо стоять на своём, явно начиная злиться. Изуку не стал говорить, что стрела не смогла бы причинить ему вреда, лишь медленно подошёл к ножу и спрятал за пазуху. – Я, хранитель этого леса, принимаю твой подарок и даю благословение на удачную охоту, – голос постепенно затих, стоило понять, что добыча – это всё, что нужно Катсуки на этой земле. Тот же фыркнул и развернулся, направляясь к своей деревне. – Я сюда не охотиться пришёл. Изуку поражённо замер, а щёки его покрылись румянцем. Неужели он просто пришёл отдать подарок? Или это искупление за прошлую охоту? Ответа на этот вопрос не было, оставалось лишь взглядом провожать медленно удаляющуюся фигуру.

***

Жизнь текла своим чередом, Катсуки подолгу не появлялся, но разнообразные подношения приносил чаще, чем охотился, и Изуку каждый раз буквально расцветал с его появлением. Он чувствовал сильнейшее притяжение, просто тёк от мысли, что с этим альфой он может быть счастлив, что с ним может быть семья и дети, такие же, как и они. Но неизменно мысли эти омрачались воспоминаниями о словах матери. Человека, которого ты полюбишь всем сердцем, ждёт Смерть, и ты не сможешь ей помешать. Изуку одновременно и желал быть с Катсуки, и боялся за него. Боялся, что не сможет защитить, боялся, что потеряет точно так же, как его предшественники теряли своих жён и мужей. Решила за них сама судьба. В тот день всё было не так, по ладным ногам текло, небо медленно затягивалось тучами, а по самому краю леса шёл человек. Слишком знакомый человек. Катсуки медленно продвигался, и Изуку похолодел, понимая, что тот идёт прямо к топям, через которые людям нет хода. Ничего не оставалось, кроме как спасать. И уже через пару секунд дрожащие руки обвивали сильные плечи, а в нос ударил знакомый и чарующий запах. – Катсуки, на смерть идёшь… – Изуку не сразу понял, насколько двусмысленными и пророческими были его слова. Тот обернулся, вывернулся в кольце рук, и прижался ближе, жадно вдыхая столько тёплый и желанный запах. – Я знаю. Большего и не требовалось. За их спинами хлопнули крыльями ветра, и пейзаж резко сменился. Изуку привёл Катсуки в свой дом, а после – лишь туман и перезвон колокольчиков в голове. Они провели вместе несколько дней, практически не отрываясь друг от друга, их тела переплетались так правильно и ладно, будто созданы были друг для друга. Все предостережения были забыты, стоило их сердцам запеть в унисон. Катсуки сказал, что ему нужно уходить, и Изуку, скрепя сердце, отпустил его, перенося поближе к окраинам своей земли, не переставая провожать фигуру любимого уже охотника взглядом до тех пор, пока он не исчез из поля зрения. Через пару недель Изуку начал постоянно недомогать и ничего не мог есть, слышал шёпот трав через раз, и постоянно уставал, предпочитая не покидать пределы поляны, где стоял его домик. Руки неосознанно ложились на живот, и тогда, сосредоточившись, наконец, на самом себе, Изуку почувствовал биение новой жизни внутри. Любовь в сердце разделилась между двумя самыми дорогими людьми. Он любил эту кроху, что подрастала внутри и каждый раз улыбался, прикасаясь к животу. Вместе с любовью в душе билось беспокойство за Катсуки, набиравшее обороты с каждым днём. Покидать свою землю было запрещено, и в тот роковой день Изуку просто метался от отчаяния, пока не почувствовал отголосок затухающей жизни на самом краю леса. Теперь перемещения давались с трудом, прошли долгие секунды, прежде чем получилось попасть в нужное место. Катсуки был ранен, сквозь его окровавленные пальцы вытекала жизнь, и сердце Изуку перевернулось в груди, падая куда-то вниз. – Нет… Сил едва хватило на новое перемещение, но они появлялись из неоткуда, стоило осознать, что за ноша сейчас в его руках. Береги своё сердце от любви, береги… Не привязывайся, ведь люди так недолговечны, Изуку… По веснушчатым щекам катились слёзы боли и отчаяния, дрожащие руки не исцеляли, а блеск любимых глаз медленно бледнел. Снадобья не помогали, а Смерть уже приближалась к дому, ехидно смеясь и затачивая лезвия. Изуку снова ничем не мог помочь самому близкому и любимому существу. Дрожащие пальцы кружили по коже, вычерчивая узоры на покрывающейся корочкой крови, зловонное дыхание смерти было всё ближе, а в груди разверзлась чёрная бездна отчаяния. Он готов был отдать всё, что угодно, чтобы Катсуки был жив, чтобы рана его зажила, чтобы они оба были счастливы. Чтобы вместе растили детей и собирали ягоды в лесу, чтобы снова соединялись на этой кровати, чтобы дышали в унисон и делили одну Жизнь на двоих. Сзади подкралась Смерть, заинтересованно оглядела Катсуки своими шалыми жёлтыми глазами, и Изуку преградил ей путь, идя против судьбы и против законов. – Я не отдам его тебе, Химико. Убирайся, – тихий голос был полон решительности. Он не сдастся в этот раз, не позволит властвовать и торжествовать. – Глупо сопротивляться, любимый мой, глупо, – Изуку передёрнуло от того, что она из раза в раз называла его так, – Но если он настолько дорог тебе, то заплати за его жизнь. Ты знаешь цену равновесия. Жизнь за жизнь. Жизнь ребёнка внутри тебя за жизнь твоего возлюбленного. И цену нарушения закона. Ты лишишься своих сил, Изуку, лишишься дара и станешь простым человеком, потеряешь все знания, что копили твои предки. Уверен, что этот смертный стоит того? Твоя мать отказалась в своё время отдавать мне тебя… – её голос был приторнее патоки, и внутри Изуку разрасталось сомнение. Даже мать, так любившая отца, не решилась. Сможет ли он? Нельзя хранителям любить, нельзя… Нельзя привязываться к кому-то, кто живёт так мало да мира не видит. Если хранителям нельзя любить, то Изуку отказывается быть им. Химико премерзко улыбнулась и кивнула. – Я вижу твой ответ. Что ж, таков твой выбор, Изуку Мидория… Дальше мир окутала тьма.

***

По дому бегали дети, и Изуку улыбался, глядя на них. Катсуки ушёл на охоту рано утром и вскоре должен был вернуться. На боку всегда были маленькие ножны с небольшим ножом, привычно холодивший руку. Он согревал самое сердце, несмотря на свою прохладу. Изуку совершенно не знал, откуда появился этот нож, и почему с ним не хотелось расставаться. Однако именно он всегда ассоциировался с Катсуки и был главным талисманом. Хлопок двери, привычный поцелуй в щёку и тёплый взгляд блестящих любимых глаз развеяли все невзгоды и печали. Изуку вынырнул из омута задумчивости и счастливо улыбнулся в ответ, поднимаясь с кресла и обнимая вернувшегося супруга.