предназначение

Порой вселенная подаёт нам знаки. Порой мы их замечаем, но зачастую оказываемся совершенно слепы. Треснувшие зеркала, лопающийся в руке хрусталь, перевёрнутые стремянки, ничем не выводимые пятна крови на обоях — всё это чушь собачья. Речь о другом. О более прозрачном, мыслимом, объяснимом. Наверное, вселенная считает, что достаточно чуть-чуть подтолкнуть в нужном направлении, подкинуть таинственный и неоднозначный намёк — и всё пройдет гладко, без сучка и задоринки. Но куда там. Тот день ничем не отличается от предыдущих. По своему хороший, по своему дерьмовый, ничем не примечательный — в первой половине даже солнце на пару минут выглядывает. Забравшись в машину с грацией слона, Тэхён хлопает водительской дверцей, пару раз сжимает и разжимает руль и с тихим стоном роняет лоб на скрещенные руки. Пальцы до сих пор прошивает лёгкий тремор, но оно и неудивительно — сегодня он впервые позволил кому-то себя поцеловать. И не просто поцеловать — засосать по самые гланды. Достойный быть воспетым в самых разнузданных романсах, сочный румянец заливает скуластое лицо, овальные кончики мягких, покрытых едва заметным светлым пушком, ушей пылают — ему стыдно, стрёмно и нестерпимо хочется провалиться под землю. Его поимели. Буквально. На виду у всех. Тэхён же тот ещё доверчивый придурок. Полный наивняк по жизни. Но он, по крайней мере, не пил. И в этом его спасение — есть надежда, что к понедельнику никто не вспомнит, как у него встал от одного поцелуя. И как пришлось убегать от насмешливых голосов, улюлюканья в ссутуленную спину, и этот грохочущий шёпот на ухо — “как мило, хочешь, чтобы я протянул тебе руку помощи?”. Ни хрена он не хочет. Только не после того, как пришлось наспех дрочить в кладовке, — в кладовке, Карл! — пока толпа за дверью стремительно росла и подбадривающе выкрикивала слова поддержки. Разумеется, при таком зашкаливающем уровне стресса, обиды на физиологию и одного конкретного ублюдка, у него ничего не вышло. Просидев взаперти почти час, пока по стихающим голосам и шороху не стало ясно, что интерес общественности к его персоне спал, Тэхён — гуськом и с завидной периодичностью вжимаясь в стену — поспешил ретироваться поближе к выходу. Но и тут его поджидала опасность в лице того самого ублюдка. Изменившись за это время до неузнаваемости, основательно высволочившись и обретя в лице Тэхёна своего заклятого врага — тот, кажется, вопреки всему считал себя совершенно неотразимым и сексуальным. Ещё бы. Общепризнанный титул главного школьного красавчика и капитана команды по американскому футболу сделали из него последнюю скотину. И как Тэхён вообще мог позволить ему прикоснуться к себе? Гадость. Надо срочно принять стерилизующий бодрящий душ, трижды намылиться и смыть, намылиться и смыть. — Куда ты испарился? Я думал, мы продолжим где-нибудь в укромном месте, — мысленно Тэхён успел представить, как эта сильная мускулистая рука обвивается вокруг его талии, а после сжимает бедро или голень, и чуть не зашатался от отвращения. Его спасло провидение, не иначе — тот самый вселенский знак, когда даже для неё, всевидящей, всемогущей и неотразимой, стало невозможным терпеть подобную несправедливость, недогадливость и вопиющее неуважение к подсказкам — в следующую секунду откуда ни возьмись появившийся огонь, вспыхнув алыми и оранжевыми языками, взметнулся вверх по портьерам в гостиной, забитой изрядно веселящимся народом. И сразу шум, гам, толкотня. Самые трезвомыслящие начали раздавать команды, громко и чётко, а действий ноль; в разные стороны полился алкоголь — с целью потушить, конечно же, но откуда им, недалёким, знать, что эффект будет диаметрально противоположный. И вот он здесь — в его малышке, консервной банке на колёсах — терпит неудачу в попытке справиться с заполошно бьющимся сердцем, частным дыханием и кашлем — успел глотнуть порцию едкого дыма, и уговаривает себя не бояться возвращаться в колледж. Ну, подумаешь, взгляды. На него и раньше странно смотрели. Подумаешь, шепотки. Про него и так всё время шепчутся. Тэхён странный и привлекает всякие странности одним своим существованием. Ему нравится всё странное, он типа главный фанат Дина Винчестера и всё такое. Трижды пересматривал “Сумерки” и “Дневники вампира”. Ничего с ним не случится. Всё будет в порядке. — Всё будет в порядке, — говорит он вслух, оглаживает руль и проворачивает ключ зажигания. Двигатель очень по-человечески кряхтит, со второй попытки включаясь в работу, и Тэхён едва заметно улыбается, когда магнитола оживает вслед за ним — однажды продав душу Bastille, всегда Bastille. С парковки он выезжает в почти приподнятом расположении духа. И, возможно, ему не следовало в двадцатый раз регулировать зеркала, чтобы убедиться — из дома, в который он больше никогда не вернётся, всё ещё вырываются чёрные клубы дыма. Распевшись достаточно, чтобы использовать голос на полную, Тэхён мчится по бесконечной асфальтированной ленте, забывая все печали и проносясь мимо редких вспышек блекло горящих фонарей. Никого впереди, никого позади. Полная изоляция. По правую руку — густой лес, таранящие небосвод верхушки самых разнообразных деревьев, по левую — аккурат то же самое. Осень окрашивает листву в сочные оттенки оранжевого, бордового и охры. Тэхён настолько привык к размеренной жизни небольшого города, что и не подумывает уезжать. Все эти огромные высотные здания, серость бизнес-центров, вульгарность светской жизни — кому нужны большие и густо населённые сити, когда есть один старый кинотеатр с жёсткими, поеденными молью сидениями и мало-мальски обновляющийся книжный? А в кафешке напротив его дома самое лучшее в мире мороженое. Единственное, чего ему не хватает; единственное, что ему действительно нужно, это немного понимания. Со стороны. Не важно даже, от кого. Тэхён просто хочет, чтобы кто-нибудь его принял. Кто-нибудь, у кого тоже есть тайны, которые он никому не может поведать. И в этот момент — когда скорость джипа достигает восьмидесяти миль, а Дэн вытягивает тэхёново обожаемое “мы пытаемся сжечь ночь дотла” — вселенная его слышит. Откуда ни возьмись из леса прорывается огромное чёрное существо — четыре лапы и оскаленная волчья пасть — и несётся прямо под колёса. Тело действует само: глаза распахиваются от неожиданности, а ладони резко выворачивают руль — всё происходит так быстро, что Тэхён даже не успевает почувствовать боль от рывка, только подумать: “только бы не сбить, только бы не сбить… животные… это святое”. Человеческое тело поражает своей слабостью — чуть что сразу кровь, пот и слезы, кости ломаются только так, раз — и нету; протезы вместо пальцев, рук или ног, или и вовсе ничего не остаётся, мокрое место. Но воля — ей не страшны ни переломы, ни удушающая, туманящая разум боль, она как антисептик — приложил, пощипало, прошло; по сравнению с силой воли любая боль — душевная (от потерь) или физическая (от потерь другого рода) становится ничтожным препятствием под неиссякаемым давлением и жаждой жизни. Он приходит в себя далеко не сразу — чувства возвращаются медленно, приливом, перед глазами всё плывёт, кабина вращается, он в космосе, обстановка нормальная. На лобовом стекле кровавая воронка в том месте, куда всего на мгновение ткнулась его голова. В кино обычно после такого не выживают. Или того хуже — стекло не выдерживает и, разлетаясь в мелкое крошиво, сопровождает режущими по воздуху осколками твой последний посмертный полёт. В зеркале заднего вида на удивление ни одной трещинки — Тэхён фокусирует взгляд в отражении: уже подсохшие багряные разводы на лице и висках, кожа выцвела на несколько оттенков, склеенные чем-то (нетрудно догадаться чем именно) тёмные волосы. Он прикрывает веки и пытается прислушаться к остальному телу — правая рука, левая рука, пальцы на ногах непослушно, но шевелятся. Что ж, почти сносно. А потом он вспоминает, что, собственно, произошло, и охает от слишком резкого движения — далеко не все рёбра остались в целости. Нащупав справа наглухо пристёгнутый ремень, Тэхён прослеживает ленту до фиксирующего механизма и спустя несколько мучительных минут вытряхивается из салона. Зря он это, честное слово. Ему бы прилечь, и лучше не двигаться — проспаться с неделю или больше. Тело подводит мгновенно, едва убедив в безоговорочной подчинённости мозгу — колени подкашиваются, ладони немеют, и Тэхён тяжело опирается на выпрямленные руки, пережидая волну подкатившей рвоты. Значит, всё-таки сотрясение. Но опять же — могло быть и хуже. Время не перестаёт идти, жизнь не останавливается. Из леса, который он миллион раз проезжал мимо и в который неоднократно ходил с дедом и отцом, шумит листва, отстукивает дятел, раздаётся переливчатое птичье пение. Тэхён поджимает губы, не позволяя себе потерять сознание, смеживает веки и делает ещё одну попытку подняться — на сей раз медленнее, ещё медленнее. Прислонившись к боку джипа — тёплому, родные вмятины повсюду — он смотрит на свои ладони с налипшими клочками грязи, струпьев, еловых игл и отчетливыми смоляными пятнами. Огибая машину, опасливо держась одной рукой за крышу, другой обхватив себя поперёк пояса (дураки те, кто думают, что сломанные рёбра нужно придерживать от падения), он почти догадывается, что (или кого) может там обнаружить, но всё равно не в силах сдержать шумного вдоха, когда видит. Существо, при ближайшем рассмотрении больше напоминающее собаку, ни на сантиметр не сдвигается с того места, где он вероятнее всего его сбил. Но как бы там ни было — Тэхён почти ревёт, когда подползает ближе, из-за наводнивших глаза слёз не обращая внимание ни на адскую пекущую боль в грудной клетке, ни на шум в ушах, ни на то, что лоб покрывает мелкая испарина (организм, как может, сопротивляется повреждениям, пытаясь задавить болезнь авторитетом, и у него это получилось бы намного лучше, если бы Тэхён перестал напрягаться и лезть не в своё дело) — первичный осмотр показывает, что мохнатый пациент скорее жив, чем мертв. Ну, по крайней мере, пёс точно дышит. С хрипом, с глухим рыком, но дышит. И, кажется, будто даже это причиняет ему невыносимые страдания. Тэхён чертовски плох в этом — во всём, где надо прилагать физические усилия, физкультура не самый любимый его предмет, а про набор в сборную по футболу вообще лучше не думать — худший день в его жизни, стыд и позор, но в том, что касается никому не нужного героизма ему поистине нет равных. Доблесть и возвышенность духа — и всё в таком роде. С пятой попытки у него получается поднять пса над асфальтом, он не знает, насколько это опасно — для них обоих, степень повреждений второго всё ещё под вопросом, и он не думает ни о чём, кроме того, что посреди трассы до сих пор не промчалось ни одной машины, они одни, он — мнительный тинейджер-максималист и огромный чёрный монстр, а день неумолимо близится к закату — небо окрашивается акварелью, рубиновыми, лиловыми и коралловыми оттенками, палитра индийских специй и сирени. И никто им не поможет. — Прости, если я буду тем, кто отнимет твою жизнь, — бормочет он, рухнув возле затащенного в кузов пса — тот смотрит на него долго и пристально, не делая попыток вырваться или укусить, и Тэхён не знает, расценивать это как хороший знак или снова позволить слезам пролиться. — Я не хотел, я, правда… я даже во время лабораторных, когда нужно вспороть брюхо лягушке, отпрашиваюсь без причины… Я знаю, понимаю, что это специально выращенные для опытов животные, это их предназначение, но всё равно не могу смотреть. Убийство — всегда убийство, независимо от мотивов и обстоятельств. Поэтому… мне так жаль, пожалуйста, прости меня. Усталый взгляд янтарно-карих глаз придавливает его к кузову. Тэхён с трудом подтягивает к себе колени и осторожно протягивает руку — перепачканные грязью, пылью, своей и чужой кровью пальцы его больше не пугают, как не пугают, кажется, и его молчаливого собеседника. Насторожившись на мгновение, тот позволяет себя коснуться — и Тэхён с облегчённым вздохом погружает задеревеневшие фаланги в густую иссиня-чёрную гладкую шерсть. Он всю жизнь так мечтал о большом четвероногом друге, всю жизнь, а теперь… Что именно “теперь” остаётся за кадром — Тэхёна засасывает в болезненный горячечный морок, тело наконец пребывает в долгожданном покое, и лихорадка разгоняется, он вздрагивает во сне и стонет — от переживаний, боли, сгущающихся над ними сумерек, стынущего воздуха и несправедливости, ещё толком не осознавая, насколько ему повезло. Им обоим. Чудом выживших в несчастном случае. Остаётся только дождаться, когда их найдут и вытащат. В надежде нет ровным счётом ничего утешительного, но Чонгук доверяет чутью больше чем кому-либо; инстинкты для него не пустой звук, а целый симфонический оркестр — у него под толстой, пробитой, порванной шкурой аконитовый наконечник. Муки, конечно, страшные, но не в первый раз уже. Скольжение шин по гравийной дорожке задолго до приближения щекочет чуткий волчий слух. Тихая песня деревьев, дыхание ветра, уханье сов, быстрый заячий бег — он слышит их на много миль вокруг. И всё равно не понимает, как так получилось. Этот человек, подросток, ненамного младше самого Чонгука — совершенно обыкновенный, пергаментно-бледный, осунувшийся и так близко подошедший к смерти — каким-то образом ему удалось остаться для него незримым, неслышимым и неощутимым ровно до момента столкновения. Словно под куполом. Барьером. Магической защитой. Чонгук с таким ещё не сталкивался, и убеждает себя, что ему просто интересно. Болтливый (про лягушек было занятно), ласковый (Чонгук нечасто позволяет кому-то себя гладить; что он, собака, что ли, может, ещё за мячиком сбегать), милый (он не стал тратить силы и убеждать мальчишку в своей живучести, и тот, как дитя малое, ей-богу, почти две минуты из-за него ревел), сильный (невозможно было проигнорировать кислый запах страха после чужого пробуждения, а пряным человеческой крови буквально заволокло окрестности), красивый — очень (Чонгук позволяет себе засмотреться на скульптурные мальчишеские черты, мягкую полноту бледно-розовых губ, дрожь длинных склеенных треугольниками ресниц, отхлынувшие краски и просинь вен на запястьях, веках и шее; к такому хочется прикасаться, такой он естественный в своей красоте, волшебный, сказочный — от проклятия, колдовства, приворота отравленных яблок). Он втягивает носом глубже, пытаясь докопаться до истинной природы запахов, пропитавших одежду и кожу — оливковые ветви и знахарские травы, запах первого снега, перламутровый, и свежей выпечки — такой стойкий, яркий, будто он, как Обеликс, в детстве упал в корзину с булочками с нежным сливочным кремом. Чонгук прикрывает глаза, пережидая вспышку неприятных ощущений — скоро яд доберётся до сердечной жилы, и всё закончится. Но перед этим — он наклоняет голову и несколько раз широко лижет влажным шершавым языком чужие пальцы, предупреждая, возвращая в реальность из болезненного разрушающего сна. Чья-то машина тормозит совсем близко, благо водитель оказывается смекалистый: “… тут авария, пострадали ребёнок и собака, оба живы, но выглядят неважнецки, да, где-то в пяти километрах от…” Тэхён приоткрывает глаза и слабо улыбается на прикосновение, а Чонгук мажет мокрым носом по костяшкам и, не отводя янтарных пытливых глаз, мысленно убеждает продержаться ещё немного — помощь уже близко. Короче, всё фигня. Три часа в коматозном состоянии под капельницами и уколами, от которых у него, наверное, на всю жизнь останутся синяки, и Тэхён требует сообщить, куда повезли его собаку. Со мной была собака, объясняет он в сотый раз медсестре, которая пришла его проведать. — Такая большая, мохнатая и чёрная, как ночь, — Тэхён укладывает руку на перебинтованные рёбра, сгибание и разгибание не приносит ни утешения, ни удовольствия, каждый нерв в теле по-прежнему напоминает о себе тянущим ощущением раздавленности. Отец уже был у него, поорал и обнял так крепко, что трещин наверняка стало на треть больше, и теперь мечется по больнице, заполняя бумажки и выспрашивая в деталях о последствиях аварии — спорим, любой предлог ищет, чтобы запретить ему водить машину на ближайшую вечность. И найдёт ведь, противный старик, никаких сомнений. Тэхён только надеется, что его выпишут сегодня, чтобы он смог проведать своего четвероногого киллера. — Вашего пса отвезли в ветеринарную клинику неподалёку. С ним всё будет в порядке. — Не поверю, пока не увижу своими глазами. Как туда добраться? Мне нужна машина, моя малышка сейчас не в лучшем… ох, — Тэхён морщится при столкновении с твердокаменной медсестринской рукой. Застывшая вежливая улыбка не сулит ничего хорошего, а остекленевший взгляд — и того похлеще, в нём отражаются варфоломеевские костры и все те опыты, учиненные над пациентами во времена не столь отдаленные. Тэхён гулко сглатывает и покладисто позволяет снова уложить себя на больничную постель и накрыть тонким одеялом. — Вот и ладушки, — кивает девушка вполне добродушно, и он на секунду сомневается, не привиделось ли. — Отдыхайте, а завтра мы попробуем позвонить в клинику и узнать о состоянии вашего питомца.
 — С-спасибо. Лёгким движение руки она приглушает свет, так что в палате остаются гореть только люминесцентные лампы вдоль окна. Белые, наполовину задёрнутые шторы, светлые стены, Тэхён бы многое отдал, чтобы оказаться в своей постели — родной, уютной и гостеприимной, не такой удручающей, но не в его положении жаловаться. Сложно поверить, трудно представить, как много событий произошло за один день. Утром он съел просроченные хлопья на завтрак и несколько часов безуспешно пытался пройти новый сценарий в видео-игре; днём его впервые поцеловали, а на вечеринке, куда его пригласили, случился пожар; он разбил джип, чуть не умер и чуть было не убил; несколько часов провел вдвоём с собакой своей мечты, истекая кровью в кузове, борясь с приступами паники, сотрясаемый лихорадкой, и очнулся уже здесь, подлатанный и вполне здоровый, один… Тэхён аккуратно переворачивается набок и подкладывает под щеку ладонь: — Лишь бы с ним тоже всё было хорошо. Извлечение металлических предметов, пропитанных ядовитой, а в его случае убийственной смесью — процесс весьма и весьма болезненный. Чонгук честно старается, держится молодцом, и пока всё идёт неплохо: море крови, он близок к отключке под звон меняющихся инструментов на хирургическом столе, ветеринар своё дело знает и выкапывает из него цепляющийся за ткани наконечник с упорством кладоискателя. Надо будет отдать ему должное. Потом. Они же уже не первый год знакомы. Чонгук даже мысленно обдумывает оправдательную речь, в тайне надеясь, что она вообще понадобится. Перед лицом смерти главное не бояться и ко всему относиться с юмором. Толика иронии ему бы точно не помешала, ибо всё, о чём он может думать — выпечка, сладкая, мягкая, молочный шоколад, тёмная крошка родинок на коже, красивый, такой красивый, его бы облизать, обнюхать по-человечески, по-волчьи, рассмотреть хорошенько, услышать смех, мальчишка, наверное, смеётся также прелестно, как улыбается, — и пусть улыбка, которую тот ему подарил, была недолгой, слабой и вымученной, но такой очаровательной, будто сад расцвёл, сразу так остро захотелось жить, бороться, когтями выцарапать себе путь к поверхности с ядовитого аконитового дна, прижаться, поцеловать, коснуться… Ай, блять. 
 — Не рычи, — уставший, но довольный голос возвращает его в реальность, а под тяжёлый инородный звон связь становится очевидной. Получилось. Вау. — Сейчас дам тебе кое-что, только не вороти нос. Пахнет и правда дерьмово. Чонгук фыркает и без удовольствия лакает из блюдца какое-то непонятное дерьмо. Хотя даже дерьмо не такое мерзкое. 
 — Не смотри волком. Если хочешь быстро поправиться, подлизывай до конца. Он хочет, ему необходимо быстро залечить раны и метнуться в больницу, только туда не пускают мохнатых, придётся…
 — Слышал, ты был с человеком, когда тебя нашли. Со школьником. Мне есть из-за чего волноваться? Курс мыслей моментально приобретает другой оборот. Есть что-то, что он упускает из всего этого, инстинкты, подсказки, предзнаменования — туманное затишье перед бурей. Белый Хлад, Белый Свет, Час Безумия и Час Презрения… Aen Ithlinnespeath. Чонгук не отвечает, и подобную реакцию можно трактовать по-своему. Он не знает, только догадывается. Тэхён как-то связан с ним, со всем этим вокруг Чонгука, магическим, мистическим, он словно магнит для нечистых сил. Но есть надежда, что магнит удовлетворится, когда к нему примкнёт Чонгук — а уж он удостоверится, чтобы им всё и ограничилось. Три дня! Его держат в больнице уже три проклятых дня, — три, Карл! — но сегодня Тэхён не намерен сдаваться, он сбежит сразу после осмотра, украдёт свою больничную карту, чтобы не оставлять следов для расследования, и сбежит — на лифте нельзя, сразу засекут и за ухо приволокут в палату под угрозами жестоких уколов в мягкое место, а вот по запасной лестнице — идеально. На следующий день после поступления ему всё-таки помогли созвониться с ветклиникой, но там сказали, что экземпляр к ним поступил совершенно несговорчивый, ужасно кусачий и вообще — едва обретя способность огрызаться, тот никого к себе не подпускает, отказывается есть и не проявляет склонности к социализации. — Так что, — сообщила весёлым голосом девушка на другом конце провода, — ежели его никто в ближайшее время не заберёт, поедет сразу на бойню. — Н-на бойню? — дрогнув, уточнил Тэхён, мысленно рисуя в воображении наихудшие из возможных сценариев, но реальность, как водится, на порядок превзошла ожидания: — Ну да. На бойню. Убойню, то есть. Усыпку. — Усыпку, — вмиг севшим голосом тупо повторил он, и сердце в груди камнем рухнуло; он всё ещё отчетливо помнил, как выглядело тяжёлое громоздкое мохнатое тело, обездвиженное и редко-редко дышащее возле него. — Он мой. Я его заберу. Только не отдавайте на “усыпку”. Я попрошу папу, он заедет…
 — Куда заеду, сын? Слёзные уговоры помогли, и отец согласился — в конце концов, теперь их связывала такая история с аварией. И хотя он недовольно бормотал себе под нос, что из-за этой скотины Тэхён чуть не погиб, ничто не имело смысла, если он больше не увидит своего четвероногого собрата. Одна жизнь на двоих и всё такое. Ни хрена подобного. Отец вернулся злой и молчаливый, его ни разу не впечатлил вид огромного грозно рычащего животного, хотя тот и заметно притих, учуяв в запахе мужчины до боли знакомые отголоски, всё равно — волк, он волк и есть. Никому не позволяется даже помыслить о том, чтобы приручить его. Решили сделать из него одомашненную послушную псину? Ага, щас. Разбежались. Как это ни банально, Тэхён обижается, проклинает пса за своенравность и противный характер и обижается ещё сильнее, хотя в глубине души понимает и даже гордится — ведь тогда, в акварельных сумерках над горизонтом, тот признал его, принял и подпустил, позволил себя погладить, облизывал его пальцы и тыкался влажным горячим носом, и смотрел-смотрел своими огромными водянистыми глазами-янтарями, всё понимая, впитывая, словно вытягивая всю его боль. И именно осознание, что он для него особенный, заставляет рисковать сейчас своей задницей. В прямом смысле. План побега срабатывает — ровно до того момента, пока он не врезается в кого-то на выходе из больницы. Больничная карта выпадает из ослабевших рук, но наклоняются за ней двое — Тэхён смаргивает, чувствуя электрический заряд от мимолётного прикосновения чужих пальцев, поднимает взгляд и замирает, точнее, что-то подсознательное заставляет его замереть. Должно быть, взгляд. Янтарный. Карих, густых, водянистых, завораживающих глаз. Звёздное небо, отражённое ночью в поверхности пруда. Таких глаз на свете ни у кого больше нет. — Я… — Уже убегаешь? Тэхён боится пошевелиться — он всё ещё полусидит на корточках, пытаясь подцепить пальцами с пола свою карту, но его опережают. Во всём — в дыхании (у Тэхёна оно всё ещё вибрирует в лёгких, будто после долгой пробежки), сердцебиении (не нужно напрягаться, чтобы расслышать его бешеный стук), владении ситуацией (Чонгук чертовски собран, идеально сложен и вопиюще возмутительно хорош собой — во всём чёрном, чистеньком, выглаженном, ни следов крови, иссиня-чёрная шерсть, то есть, простите, шевелюра, безупречно гладкая на вид, так и просится пропустить сквозь пальцы, уложена в творческом беспорядке, открывая лоб и хмурый разлёт бровей). И голос его этот, урчащий, низкий. — Ким Тэхён. Семнадцать лет. Колледж им. Святого Себастиана. Автомобильная авария. Черепно-мозговая травма с кратковременной потерей сознания. Множественные нарушения целостности ткани рёберной кости. Считай, легко отделался. — Так получилось, — проговаривает он, будто оправдываясь, будто его не возмущает, как с ним разговаривают, будто не смотрят свысока, будто весь его мир не сужается до одного — кого? Спешить больше некуда. — А у тебя что? Чонгук от удивления вскидывает брови. Вау. ВАУ. А что, так можно было? — Ничего серьёзного. Уже зажило, — отмахивается он и резко выпрямляется, теряя контроль, теряя нить разговора, влипая по полной программе. Тэхён поднимается вслед за ним и — от Чонгука не ускользает это движение — на секунду морщится, машинально потянувшись к груди: — а тебе следовало бы задержаться тут подольше. Отлежаться до полного выздоровления. — Не могу, — Тэхён опускает взгляд, боится ошибиться, хотя знает — констатация этого факта также неизбежна и незыблема, как то, что пить в одиночестве нельзя. Ликантропическая аксиома, чтоб её. — Мне нужно навестить кое-кого. — Кого? Добрый, ласковый, милый… Волк внутри довольно фырчит, будто только и ждал возможности радушно повилять хвостом и метнуться за брошенным мячиком. Вы только поглядите на него. Покладистая псина. Чистокровный. Прикольный. Домашний. В тапки не ссыт. Отзывается на “Чонгук” и “ко мне” из уст одного мальчишки. — Друга. Большого, угольно-чёрного, четвероногого. Мы с ним многое вместе пережили, и теперь я боюсь, что больше никогда его не увижу.
 — Почему? — Его отвезут на бойню, убойню, сдадут на усыпку… Мне так в ветеринарке сказали. Отец ездил за ним, знаешь, но он не дался. — Гордый.
 — Хуёрдый. Придурок просто. Я должен его забрать. — Хорошо. — А? — Хорошо, говорю. Можешь забрать. Он не против. Если ты хочешь — будет твой. Но ты должен как следует всё обдумать. Ты же не глупый, да, Тэхён? И всё понимаешь. Все карты перед тобой. Это твой выбор. Его уже нельзя будет отменить или изменить. На какое-то время между ними повисает молчание. Первый диалог кажется дурацким, смазанным, наивным до мозга костей, невзаправдашным. Тэхён вдруг понимает всю серьёзность и ответственность — верный и преданный мягколап, совместное спаньё в одной постели, прогулки под луной и все эти оборотнические возможности в ништяках — насколько быстро он привыкнет просыпаться и засыпать не только прижимаясь к мягкому шерстяному боку, но и в крепком кольце мускулистых горячих (боже, таких чертовски накаченных) мужских рук. Вау. ВАУ. — А ты… а можем мы… Чёрт, я в замешательстве. Когда ты был, ну знаешь, здоровенный и чёрный, я сразу понял, что хочу забрать тебя себе. Если бы ты позволил. Но теперь. Не знаю. Ты же, наверное, тоже где-то живёшь. У тебя есть.. э-э, семья? Я не знаю, как это работает. Просто когда ты собака… — Волк. — Волк? Ох, точно, волк. Круто. Так вот, когда ты волк (только не обижайся, отцу не обязательно знать, для него ты останешься смесью волка, овчарки и ротвейлера), всё было как-то проще. Я бы тебя кормил, выгуливал, купал и дрессировал (не кривись), а теперь я даже не знаю… — Я не против, чтобы ты кормил и сопровождал меня, когда я принимаю душ, если ты об этом. — Не об этом. Фу на тебя, изврат. — Ты покраснел. — Разумеется, покраснел! Ты вообще в зеркало себя видел? Выпендрёжник. — Нравится, как я выгляжу? — А кому не понравится? — Тэхён хмыкает, заметно расслабляясь, и Чонгук это чувствует. И тоже расслабляется. Они оба живы, и это поистине чудо. Тэхён смотрит на него из-под пушистой чёлки цвета топлёного шоколада, сопровождая вороватые смешливые взгляды восхитительной, растапливающей сердце улыбкой — ради неё он здесь, всегда ради неё, с ним рядом. Теперь — и всегда. Вселенная бы им гордилась (и гордится, хо-хо, большие пальцы). Краем уха он слышит торопливые шаги в больничных коридорах, голоса на повышенных тонах, о тэхёновом побеге уже знают, его ищут, и на какое-то мгновение совесть Чонгука подсказывает, что того нужно вернуть в палату, последить, чтобы о нём позаботились, вылечили и поставили на ноги, а уж он ручается оберегать его впредь. Но это только на мгновение. Потому что потом Чонгук говорит: — Подвезти тебя до дома? — Ты водишь машину? — Ты и понятия не имеешь, что ещё я умею. И это звучит, как обещание и начало чего-то совершенно грандиозного.