posthumously about me

облака за холмами свиваются в перья огромной птицы. шквальный ветер — наблюдатель равнин куполами её глазниц, которые я могу выхлебать, ни разу не поперхнувшись. её тело вверху — изрытая смерчами водная пустошь. и я — будто чёртова рыба, вы́брошенная на берег и там же бро́шенная, лишённая лёгких и воздуха, растоптанная сапогом тупого матроса, зачерствевшая бусинка пота вселенной с омытыми крыльями. я сегодня повесилась, чтобы мир не сумел вновь задушить меня, перемолоть хрящи на жарко́е и сладкое. я готовилась долго: выбрила ноги гладко, свежевала шею, чтоб позже с верёвками не морочиться, вырезала пуповину мёртвому — ему ведь и не захочется, ему никогда и не… да что толку рассказывать о неро́жденных! у меня в животе рана похлеще роженицы. у меня в животе — остриё бритвы и ножницы, пуговицы с чужой блузки, булавки и косточки, ржавые иглы и шиповниковые гроздочки. у меня в животе загнивающие от смеха фабрики; я кладу туда — в срез, вовнутрь — уголь, вату, бинты и пластыри, чтоб хоть немного вылечить. не хихикать с покрытыми кровью дёснами, не скрывать синяки на коленях и не слышать: «работала?» — хлёсткое. чтобы никто не додумался, не усмотрел раздражение в сиплом; я притворяюсь: «цветы не завяли». я нацепляю улыбку. с нею шатаюсь по улицам, с ней говорю, как я люблю их, а про себя как мантру повторяю: «скорей бы вы умерли!» я распята. у себя на стене мерзким пятном собственных внутренностей. придите же, ну, созерцайте — я создала искусство! вывернула в молитву кости, выпотрошила душу — вон, валяется у ваших ног никому не нужная; а я подношу её к алтарю — может, кто-то заметит. силюсь выдавить звуки; кровь носом, но все-таки что-то спеть. но призраки не умеют петь. мимо меня пролетают с крыльями ангелов — дети. их голоса остаются в памяти — открытками в цвете, свистят, как на чёртовом плеере с выкрученной громкостью на максимум, чтоб лопнули барабанные перепонки. гадкие мелкие детишки с ангельскими личиками издевательски скалятся, в лицо орут: «да, я всё вижу! я вижу твою чёртову убогую отвратительность!» они кричат, — уверены, — что Он об меня ноги вытер. они ревут: «да кому ты нужна со своими проблемами!» они плюют в стену. в чёртову стену. с моим откровением. ржут как пришпоренные, избитые плетью лошади: «боже, как тошно! ты убогая до невозможности!» дети с ухмылками взрослых, мотивами без морали. «у меня нет проблем!» — это я так успокаиваю взрывы на фабриках, рухнувший самолёт, боли в желудке сутками напролёт. ` я разрезаю и достаю ещё: вот оно, — раньше билось в моей груди, — бьётся в ладонях, в них же оно сгорит, и я сожру его с вывихнутым плечом, пусть мне тогда будет больно и горячо, зубы вгрызаются, я разрываю плоть. «вот же, смотрите, это всё — не моё!» «это не мне больно от ваших слов… это не мне…» ужин уже готов. я прислоняюсь сломанная к стене. той, на которой краски кровавой сеть, той, на которой я выжигала жизнь. я закрываюсь, чтобы себя забыть. «думаешь, стала лучше, чем те, кто мы?» если могла бы — повырывала б рты, перемолола мысли бы все в труху, перемолола — было бы лишь кому.