Цветы для мёртвого рассвета

Говорят, признание своих ошибок достойно прощения. И вообще, знаешь, много чего говорят.

Чонгук родился в небольшом городке с населением не больше трех тысяч человек. Городок, расположенный вблизи моста «Рассвет», на котором, бывало, останавливались туристы, вылезали из своих машин, доставали огромные камеры, новомодные гаджеты и фотографировали друг друга на фоне рассвета, красиво переливающегося радугой в отражении воды. Один дом в его городке был похож на другой, такой себе строй в солдат в одинаковой униформе. Различались, разве что заборы и, может, крыльцо. Чонгук мальчишкой любил играть у забора с псом по кличке Умник породы бордер-колли. Вообще, собака считалась брата, потому что именно он убедил родителей взять его, но Чонгук считал что Умник больше всего в их семье любил именно его. Старший брат, Хосок, только улыбался в ответ на такое заявление и трепал Чонгука по волосам. Любящий внимание и похвалу, храбрый и не по годам талантливый непоседа Чонгук быстро обзаводился друзьями. Люди тянулись к нему, и Чон совсем не возражал. В школе он даже примкнул к небольшой «банде», как он это называл. Эта их «банда» часто проказничала, выводя учителей из себя, и прогуливала уроки, устраивая себе вместо скучных занятий пикник в ближайшем парке у школы. Чонгук любил показать себя и охотно шёл на спор, в очередной раз доказывая, что ничего не боится. За это его уважали еще больше. Самый старший в их компании, не особо разговорчивый и бледный Юнги, даже порой хлопал его по плечу, что многое значило для местных ребят. Парень был у них в школе чем-то вроде авторитета. В лидеры он не стремился, от слова совсем, но от взгляда этого парня при случае могла содрогнуться земля, потому с ним старались не ссориться. Чонгуку он очень нравился, поэтому перед старшим он старался выделиться как только мог. В четвертом классе к ним перевели нового ученика. Мальчишка с семьей недавно переехал в их небольшой городок; причин переезда никто не знал, хотя слухи ходили самые разные. Тэхен был странным, с первого взгляда Чонгук охарактеризовал бы его именно так. Невысокий, даже щупленький, в огромных очках и с дурацкой улыбкой, он, казалось, свалился с иной планеты, а не переехал из другого города. Мальчик всегда носил кофты и рубашки с длинными рукавами, даже в жару под тридцать, и никогда не надевал шорты, даже гуляя у реки. Учился неплохо, хотя мямлил иногда непонятно. Чонгук с ним не водился особо, разве что одалживал у того тетрадку по математике пару раз, чтобы списать. Когда к странностям парнишки к концу года привыкли, он слился с остальными, ничего примечательного, в «банду» Чонгука тот не входил, да его там и не ждали. В седьмом классе Тэхен впервые пришел в школу без очков, и тогда Чонгук, скучающе подпирающий щеку на предпоследней парте, про себя отметил, что парень, оказывается, очень симпатичный, если присмотреться как следует. Они росли, и у многих в классе тогда начались проблемы с кожей, Чонгука они тоже малость волновали, Тэхена же, похоже, совсем нет. Отчасти это почему-то даже раздражало. Умник за годы постарел и был уже не так активен как раньше. Брат все реже бывал дома, и Чонгук по умолчанию скучал по старшему. Хосок учился сначала в соседнем городке, что располагался через мост, затем переехал в большой город, обзавелся там новыми друзьями и даже девушку завел, потому всё чаще звонил матери и сообщал, что, скорее всего, не приедет на выходные. В конце девятого класса Чонгук набрал в весе, подкачался, покрасил волосы в угольно-черный и сделал пару проколов в ухе. Выглядел он соблазнительно, как шептались девчонки за спиной. Популярность парню нравилась, как и восхищенные взгляды слабого пола, причём не только в школе, но и на улицах. Особенно девчонок постарше, таких модных и гордых, что были в их городе проездом. Наученный опытом еще в тринадцать, в свои шестнадцать он отлично целовался и орудовал руками на девичьей фигурке. Тэхен, который в основном водился с их местным общительным солнышком Чимином, за эти годы тоже достаточно подрос, хотя остался все таким же худощавым, и Чон так и не видел его за эти годы в чем-то с короткими рукавами. Как-то, сидя в столовой в ожидании ребят, брюнет заметил задумчивого Тэхена за одним из столиков неподалёку и от нечего делать начал разглядывать его. Ким тогда казался ему каким-то подавленным и печальным, тот так и не притронулся к еде, уставившись куда-то за окно, улыбнулся чему-то своему, вставая с места, и вскоре покинул помещение. Пару раз позже, Чон снова отмечал, что парень и не ест толком, пялится только куда-то в окно и уходит. На тот момент в его небольшой «банде» было затишье, Юнги был слишком занят на тренировках по баскетболу. Хотя рост был против него, тренер по достоинству оценивал его навыки в игре. Остальные ребята тоже были заняты на дополнительных занятиях, в основном тех запрягли родители, и деваться просто было некуда. Чонгука тоже дома отчитывали, даже брат приезжал по ушам надавать. Поэтому, Чон пару раз оставался для виду на дополнительных, борясь со сном от монотонного объяснения учителя. Там, чтобы не заснуть, он вновь обратил свое внимание на Тэхена, сидящего за три парты впереди, в первом ряду. Сам Чон сидел за предпоследней партой второго ряда. Ким внимательно слушал или делал вид, что слушал учителя. Его длинные пальцы сжимали карандаш, вторая рука неосознанно слегка теребила рукав. И тогда, приглядевшись, Чон заметил на его коже нечто странное, точнее, не то чтобы даже странное. Порезы, в общем-то, с кем не бывает, но не наслоениями же поверх шрамов. Заметив своё необдуманное движение, Тэхен скорее подтянул рукав и незаметно оглянулся, кажется, впервые на памяти Чонгука встретившись с ним взглядом. Брюнет поглядел на него с легкой заинтересованностью пару секунд и первый отвел взгляд, когда учитель с противным скрипом начал писать что-то на доске. Наверное, тогда всё это началось, всё от той же скуки. Чонгук помнит, как открыл ворота и помахал Умнику, лишь поднявшему взгляд и слегка вильнувшему хвостом на его возвращение. Пёс сильно постарел и ел с какой-то неохотой, чем вновь напомнил об однокласснике. На улице становилось все прохладнее, жесткий северный ветер нашептывал, что скоро зима. Снова придется расчищать дорожку у дома и кутаться в слои одежды, вместо любимой осенне-весенней кожанки, которую подарил ему брат. Он помнит, как зашел тогда домой, вдохнул аромат готовящегося ужина, прошел на кухню и поздоровался с матерью, с улыбкой сообщающей ему, что она поставила в духовку его любимый пирог. Чонгук помнит её желтый передник с глубокими кармашком и листья, пролетающие за окном кухни. Желтые тоже, разве что местами ещё погнившие. Чонгук сам подсел к нему за столик на следующий день, Чимин точно бы не пришел тогда: этот парень был и без того завален заданиями школьного комитета. В столовой уже почти никого не было, а если бы и были, то на них вряд ли обратили бы внимание. Тэхен немного удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал. Он все так же возил палочками по тарелке, но не ел. Чонгук никогда не имел проблем с тем, чтобы заговорить с кем-то первым, а после увиденного ранее ему было особенно любопытно. Кто знает, какую тайну он может раскрыть, если сблизится с Тэхеном. Все лучше, чем эта скука день ото дня. Парень поначалу не особо норовил с ним поговорить, Чон заметил пару его подозрительных взглядов и явное недоверие. Возможно, Тэхен даже думал, что он решил проявить к нему некое дружелюбие из-за чего-то вроде спора. Но нет, его друзья знать о нём не знали, слишком занятые сейчас своими делами. Поэтому, Чон подсел к нему в столовой и на следующий день. — Почему не ешь? — после затянувшегося молчания спросил он. Тэхен слегка усмехнулся. — Потому что не хочу. — А зачем тогда берешь? — Привычка. Кажется, тогда Тэхен впервые за все время ему улыбнулся, и Чону было приятно это видеть. К началу зимы Тэхен начал носить водолазки и наматывать длинный фиолетовый шарф на горло. С его длинным пальто шарф смотрелся очень даже неплохо. Иногда они начали прогуливаться вместе после школы. Снег еще не выпал. Было сухо и холод кусал кончики тэхеновых ушей. Ким почему-то не носил шапку. Чонгук свою любимую черную достал еще в середине осени. Иногда Тэхен говорил какие-то непонятные вещи, затем одергивал себя, смотрел на Чонгука и извинялся. Чон был не против, но Ким все равно извинялся, словно стыдился, что помаленьку вот так раскрывается перед кем-то. Чонгук узнал, что Тэхен, по воскресеньям любит ходить на мост «Рассвет». Встает, как начинает светлеть, и идет на мост. Пару раз, Чонгук, еле уговорив сам себя, тоже ходил туда. Только, в отличие от Тэхена, он шел туда не выспавшись, потому что провел всю ночь за играми на компьютере. — Зачем приходить сюда так рано? — немного трясясь от холода, спросил он парня. Тэхен смотрел на светлеющее небо и искал на горизонте солнце, которое всё не появлялось. — Чтобы встретить рассвет, до того, как тут начнут останавливаться туристы. — Ты, наверное, уже и так раз сто его видел. Лучше бы поспал в выходной, — заметил Чонгук, наблюдая за легкими волнами под мостом. — Однажды у меня не будет такой возможности, а пока она есть, я буду приходить. Поспать, если что, можно и днём, — Чонгук на такой ответ только усмехнулся. — Какой же ты странный, — тихо, беззлобно совсем проговорил он, наблюдая за появляющимися лучами на небе и не замечая, как пропадает улыбка с чужого лица. В середине зимы Чонгук узнал, что Тэхен заболел, и сам, подойдя к учителю после занятий, вызвался носить ему домашние задания. За всё это время их этакой дружбы он ещё ни разу не приходил к тому в гости. Дом у Кимов был как и все остальные дома в этом негласном строю. Небольшой, крашенный в неприметно-бежевый. Забор, разве что только был выше, чем у соседей, и крыльцо было меньше, чем у него. На пороге его встретил отец Тэхена, не особо приветливый мужчина только махнул рукой на дверь, кинув, что комната Тэхена – третья с права от лестницы на втором этаже, и закурил. Чонгук, заходя, отметил в прихожей ковер с котенком и крашенные в коньячный ступени, ведущие на второй этаж. В доме не пахло свежеприготовленной едой, как обычно у него. Не было того уюта, хотя, все вроде бы было на месте, как у обычной семьи. Не грязно, ничего нигде не валялось, и все же Чонгуку тут было очень неуютно. Отсчитав третью дверь и постучавшись в неё, но не получив ответа, Чонгук повернул ручку и тихонько приоткрыл её без разрешения. Первое, что почему-то кинулось ему в глаза, – засохшее голое дерево за окном комнаты, совсем близко, наверняка, в сильный ветер то било в стекло и не давало Тэхену спать. Странно, что его всё еще не спилили. Чонгук прикрыл за собой дверь и оглянулся. Ничего примечательного, разве что фотографии самого разного вида «Рассвета», явно распечатанные на принтере, стояли у стола и были прикреплены к дверце шкафа. Там, где у самого Чонгука были фотографии с друзьями, братом, родителями и собакой, у Тэхена везде были фотографии разных видов «Рассвета». Сам парень обнаружился укутанный и лежащий на кровати. Он крепко спал и выглядел помятым. Болезнь точно была не просто отговоркой, чтобы не ходить в школу. Волосы парня были слипшимися, а дыхание тяжелым. Чонгук положил принесенные тетради на стол и присел рядом с ним на кровать. Потрогал лоб, на что Тэхен наморщился, но глаз так и не открыл. Парень горел. Немного поискав глазами таблетки и найдя их на столе, он осторожно растолкал парня, подергав того за плечо, и напомнил, что тому надо выпить лекарство. Тэхен не удивился или не подал виду, что удивлен, открыв глаза и увидев его со стаканом воды и таблеткой напротив. Он приподнялся, все еще кутаясь в одеяло по шею, слегка протянул руку и, быстро запив таблетку водой, спрятал конечность под тканью. Облокотился на стену, глядя на Чонгука заспанным, больным взглядом. — Спасибо, что принес задания. И за это тоже, — имея ввиду таблетки, прохрипел Тэхен, вызывая у Чонгука этим почему-то мурашки по коже. — Да не за что. — Кажется, завтра я не смогу увидеть рассвет, — проговорил он, отведя глаза. — Ты же можешь увидеть его через окно, — немного недоуменно заметил Чонгук, проследив за капелькой пота, скользнувшей со лба парня вниз по лицу. — Но я не смогу быть на мосту, а завтра воскресенье. — Ничего страшного, думаю, не случится, если один раз ты пропустишь этот свой ритуал, — улыбнулся Чонгук. Тэхен заглянул ему в глаза тем самым грустным, подавленным отнюдь не от болезни взглядом, тем самым, который Чон уже однажды видел у него в столовой, и улыбнулся слегка. Приходить к Тэхену почти каждый день вошло в небольшую привычку. Он даже начал забивать на прогулки с друзьями и придумывал отговорки, чтобы не идти с ними после школы домой по давно знакомому маршруту. О Тэхене в разговоре с ними он не упоминал, хотя и не скрывал, что его запрягли носить тому домашнее задание. Юнги, как-то неоднозначно поглядев на него в их последнюю встречу, кинул на латыни, кажется, что-то вроде: — Quod erat demonstrandum. — Что это значит? — Чонгук тогда ни слова не понял. — Поищи как-нибудь в переводчике, — махнув ему рукой на прощание, ответил Юнги и скрылся из виду. Чонгук пожал плечами и поспешил к дому Кима, где ворота ему открыл уже знакомый не особо довольный отец Тэхена с зажженной сигаретой в зубах. Чонгук поздоровался с ним и поторопился пройти мимо. За все эти дни маму Кима он так ни разу и не видел. Поговаривали, что и в городке её уже давно не встречали. Тэхен нашелся все на той же кровати, он уже не так сильно температурил и медленно шел на поправку. В домашних брюках, босой, хотя всё ещё болеет, и в большой красной толстовке с какой-то надписью на английском он смотрелся даже забавно, так что Чонгук не мог его не подколоть. Парень не обиделся, слабо улыбнулся и поблагодарил за задания. И между строк не только за это, но и, похоже, за то, что парень просто всё ещё приходит и навещает его. Тэхен говорил, что Чимин тоже заходил пару раз и выглядел очень уставшим, поэтому Ким попросил его лучше отдыхать дома, заверив, что с ним всё будет в порядке, он скоро выздоровеет, не нужно так часто его навещать. Еще заболеет, чего не хватало. — А то, что я тоже могу заболеть тебя не беспокоит? — в шутку, укоризненно заметил Чон. — Не-а, — улыбнулся Тэхен, — ты все равно ничего толком не делаешь, а так хоть прогуливать, если что, будешь с причиной. — Вот тебе и благодарность, а я тут стараюсь, задания ему ношу, — всё еще шутливо продолжил Чонгук. Тэхен вдруг замолк, и Чон поймал странное выражение на его лице, которое тот тут же скрыл, скосив глаза к окну. — Ты ведь и правда можешь не приходить, — уже тише заметил он. — Мне не в тягость. Забей, — отмахнулся Чонгук.— Лучше расскажи, почему везде рассвет, — указывая на фотографии, решился спросить его Чон. — Каждый рассвет – это начало нового дня. А еще и надежда, что, возможно, сегодня всё изменится к лучшему, — спокойно проговорил он. — Я преподношу ему цветы и тоже надеюсь на это. Чонгук задумчиво нахмурился, чуть склонив голову на бок, и крутанулся в чужом компьютерном кресле. — Что-то не помню я ни одного цветка в твоих руках. — Я приносил их. Много, тебе просто не видно, — Чонгук обратил всё внимание на него и вдруг серьезно спросил, перестав крутиться: — Что с твоими руками, Тэхен? Там, за тканью толстовки? — Ким еле заметно напрягся, пожевал какое-то время нижнюю губу и неохотно заговорил. — Цветы для мертвого рассвета, — улыбнулся он вдруг, противореча сам себе. — Что? — совсем не понял брюнет — Я просто шучу, — усмехнулся парень, — это шрамы, я много падал в детстве. «Но так не падают» — застряло в голове Чонгука. Вслух он не сказал ни слова, слабо улыбнувшись и кивнув в ответ. В окно ударила ветка, а Тэхен предложил выпить чаю, по привычке натягивая рукава до кончиков пальцев. Это была их предпоследняя встреча. * * * Чонгук сильно устал после работы. Погода не радовала, осень была безумно холодной и сухой. Парень прятал нос в воротнике куртки и спешил домой, когда ненароком столкнулся с кем-то. Извинившись на автомате, он поднял глаза и застыл. «Прошлое всегда найдет время напомнить о себе», — всплыло в голове. Напротив стоял один из его бывших друзей, тот, что был в его этакой «банде». Сону, кажется. Парень тоже сразу узнал его, приятельски похлопал по плечу и предложил зайти в кафе, немного пообщаться. Всё-таки шесть лет уже не виделись. Особо идти не хотелось, но Чон согласился. Ветер чуть не снес с него шапку, когда он кивнул и зашагал за старым приятелем. Перед глазами тут же замелькали картинки, и Чон сжал кулаки в карманах, махнув головой. Они уселись за один из столиков у окна, в углу. Сону, не глядя в меню, заказал себе кофе, Чон вежливо отказался от всего, понимая, что сейчас не смог бы проглотить и капли воды. Парень с улыбкой на лице начал рассказывал ему о том, как приехал в большой город три года назад, нашел хорошую работу, что скоро собирается жениться. Расспросил Чонгука о том, как поживает он. Чон не стал утаивать, что тоже нашел неплохую работу, что уже четыре года встречается с замечательной девушкой, Джиен. Дал понять, что он давно попрощался с событиями шестилетней давности. Видимо, этих слов приятель от него и ждал, чтобы заговорить о том, что было. — Я рад, что ты забил на произошедшее. Мы если честно, тогда сильно переживали за тебя, — парень облегченно вздыхает, словно теперь ему и правда легче, — а этот, ты знаешь, ему покоя после и не было. Думаю, его и мать-то бросила, потому что сынка пидора воспитывать противно было. После твоего отъезда эту новость по всему городку ведь разнесли, и ему не только в школе, еще и дома, походу, неплохо добавляли. Отец его явно и без того еле выносил. Хорошо, что случившееся не оставило на тебе след. — Да уж, — изрекает Чонгук, ловя взглядом пролетающий мимо желтый, наполовину прогнивший листок за окном. Пальцы ненароком скребут по поверхности стола, и Чон скорее отдергивает себя. Пока это не заметил Сону. — Я тут недавно Юнги встречал, кстати, он тоже сюда переехал. Не знаю почему… Вы с ним поссорились, что ли, тогда? Он о тебе при встрече ни слышать, ни говорить не захотел, — Чонгук кивает, не в силах добавить и слова. В голове нарастает шум, тот самый, белый, что бывает на неловящем канале. Сону немного рассказывает об остальных ребятах. О том, каким был выпускной, и что они скучали по нему, им его не хватало. Говорит, что мост в тот год чуть не развалился, и его закрыли, долго ремонтировали, и приходилось объезжать через огромные расстояния. Говорит, что пришлет ему приглашение на свадьбу и будет ждать. — Может, — добавляет следом, — сразу и на твоей погуляем. Чонгук улыбается, диктует адрес. Сону бросает взгляд на часы и говорит, что пора бежать. Чонгуку тоже уже давно пора. Он заходит в один магазинов, расположенных прямо под его квартирой. Пишет Джиен, чтобы сегодня не приезжала, не беспокоилась и погостила у родителей подольше. Чонгук сгребает в алкогольном отделе дешевое пойло. Чтобы повыше градус, побольше в бутылке и на дольше хватило. Ветер свистит в его пакете с бутылками, и в щели двери при входе в подъезд. Квартира встречает тишиной, мягким отголоском духов Джиен и теплотой. Встречает уютом, на который он не имеет права. Он открывает первую бутылку, наливает в кружку, которую она ему подарила, наполняя до краев. Подносит к губам и морщится, он, вообще-то, совсем не пьет, с тех пор как переехал в большой город. С тех пор, как оказалось, что не такой уж он и бунтарь, не такой уж и храбрый. Чонгук закрывает глаза и пьет большими глотками, прожигая горло до слез. Чонгук дотрагивается до его тонких запястий и пробует вновь: — Так что же это? Тэхен проводит кончиками пальцев по всем этим многочисленным шрамам, сейчас открытым перед кем-то ещё, и говорит: — Цветы для мертвого рассвета. Чонгук недоумевающе вглядывается в чужие рубцы, но цветов рассмотреть так и не получается. — Они не похожи на цветы. — Нужно сильно приглядеться, чтобы увидеть, да и сейчас они уже не цветут. Но это цветы, и я дарю по одному каждому рассвету, — в его голосе легкая грусть, и Чонгук осторожно проводит по тому, что дозволено, ощущая под пальцами неровности на некогда, наверное, гладкой коже. — Почему мертвого? — срывается с его губ. — Я дарю их каждому прошлому рассвету, уже мертвому, с новым наступившим днём, — его большие глаза улыбаются, и Чон задумывается, как у него это получается. Как получается так улыбаться и верить во все эти странные вещи. Тэхен тем временем, словно решившись наконец, добавляет: — Я надеюсь, что мама вскоре вернется в семью и отец снова будет улыбаться, как раньше, бросит курить так много. Я надеюсь, что смогу снова увидеть их счастливыми, поэтому преподношу эту дань. Я не прошу тебя это понять, но хочу, чтобы ты знал. С глаз Чонгука срываются слезы, совсем не от горечи, обжигающей горло. Он стирает эти соленые дорожки дрожащими, липкими из-за пролитого мимо алкоголя пальцами. Сжимает зубы, чтобы не завыть вслух, и бьется затылком о стену позади. Словно это поможет выбить лишние картинки из головы. Чонгук приходит в школу пораньше и тормозит у класса, услышав отрывок из разговора приятелей. — Правда? — неверяще произносит один из них. — Что, прямо вот взял и засосал, как девку? — Ага, да я сам глазам своим не поверил. Иду себе, смотрю, он Чонгука за руку как схватил, дернул на себя и поцеловал, затем отступил и забежал за ворота, как ни в чем не бывало. — А Чонгук чего? — Застыл, походу, в шоке был. Я точно не знаю, сам был в похожем состоянии, так что подходить не стал, развернулся и пошел в обход. Чонгук сжимает губы, вдыхает поглубже и забегает в класс, немного испугав приятелей. — Вы не поверите, что вчера было! — запыханно выдает он. Первая бутылка заканчивается на удивление быстро. На телефон приходит сообщение от Джиен, которая желает ему спокойной ночи. Чон минут пять тупо смотрит на буквы на небольшом экране и блокирует телефон, отбросив его в сторону. Разбивает подаренную ей чашку, кинув её в стену, будто она в чем-то виновата, и пьет прямо из горла. Часы, висящие на стене, показывают полдвенадцатого. Стрелки в них напоминают ему, что он не имеет права быть счастливым. Что лучше бы он, сука, сдох, наверно. Ему учиться в этой школе ещё год. Еще целый год с этими людьми, в этом небольшом городке с населением в три тысячи человек или и того меньше. С этими знакомыми магазинчиками и лицами на каждом углу. С домами в ряд, в каждом из которых почти все друг друга знают. Почти все, так или иначе, знакомы. Обычные люди с традиционными взглядами, которым трудно принять что-то, выходящее за пределы их понимания. Их, наверное, тоже можно понять. Многие просто не способны выйти за рамки своих предрассудков и навязанных обществом убеждений. Им кажется, они знают, как жить, и считают, что так должен жить и ты. Это в порядке в вещей. Проходит пара дней, когда он вновь встречает Юнги, парень смотрит на него совсем не так, как остальные, с поддержкой и пониманием. Он почему-то смотрит с разочарованием и качает головой. Не говорит ни слова, словно Чонгук этого и не стоит вовсе, и больше не появляется на их посиделках. Ребята говорят, что он просто замотался, что нужно просто забить на него. Юнги всегда такой недовольный и неразговорчивый, знаешь ведь и сам. Чонгук знает, он думал, что за эти годы хорошо его узнал, но то, что было тогда, словно тыкало его носом в говно, как котенка. Словно Юнги знал намного больше, чем показывал, видел намного дальше, чем, возможно, даже сам Чонгук. Понял всё раньше, чем каждый из них. Чонгук слышит, как ребята говорят, что сегодня опять подкараулят Тэхена. Что надо бы проучить пидора, таким, как он, в их городке не место. Этих паразитов, мол, при рождении ещё давить надо. Походу, не зря, шепчутся ребята, их семейка сюда переехала, своего выродка сына запрятать хотела, да не вышло. Говорят, что Чонгуку надо держаться, постараться уж забыть. Чонгук улыбается криво, и старается с Тэхеном не пересекаться, на уроках даже садится так, чтобы не видеть. Но натыкается на него неожиданно в коридоре после последнего урока и замечает огромный синяк, расплывающийся на его скуле, разорванную губу и стеклянные глаза, смотрящие словно сквозь него. Тэхен задевает его, застывшего в ступоре, плечом и проходит мимо, не сказав ни слова. Чонгук больше не видит его в столовой, теперь он даже не делает вид, что приходит туда поесть. Он слышит всё из тех же разговоров, что Отец Тэхена тоже узнал, походу, и парень теперь уже из дома приходит избитый, что не жаль его, пидора, даже учителям. Паразит, поделом ему. Позже ребята узнают, что пацан-то еще и режет себя, оказывается. Мало того что гомик, так еще и гребаный неудачник-суицидник. Чонгук слышит, что боль тому, кажись, только в радость, так пусть, гнида, наслаждается пока может. Прошло только два месяца с начала года, а Чонгук уже задыхался. Он почти не спал, побледнел на два тона и напоминал зомби по продуктивности. Он как-то столкнулся взглядом с Чимином в коридоре. С тем, кто был солнышком школы, с тем, кто смотрел на него теперь глазами, полными ненависти. У парня была рассечена губа, Чон слышал, что он пытался вступиться за Тэхена и получил за то, что осмелился встать на сторону гомика. Чимин, как и Юнги, не говорит ему ни слова и идёт своей дорогой, его взгляд и без того кричит, красноречивее любых слов. Чонгук еле выдерживает предпоследний урок и, забив на последний, срывается с места. Выбегает из школы, чуть не катится кубарем, поскользнувшись на лестнице. Бежит, стуча зубами, не то от холода, не то от этого удушающего внутри чувства. Добегает до родных ворот и забегает внутрь, словно в попытке спрятаться, отгородиться и стереть то, что там, за ним. Находит взглядом Умника, который даже головы не поднимает, встречая его, только смотрит устало, словно тоже разочарован. — Я не мог иначе! — не сдержавшись, кричит ему Чонгук. Пес непонимающе смотрит на него, приподняв наконец морду, а парень скрывается за дверью дома. Еле сдерживая слезы, уже совсем не такой крутой и нихрена, оказывается, не храбрый, он чуть не сбивает с ног мать, стоящую у стола. Прячет лицо за её плечом, сжав в объятиях, и дает выход всему этому, скопившемуся внутри. Ловит краем глаза первый снег за окном кухни, а ведь уже середина зимы. Мама успокаивающе гладит его по спине, не понимая, что случилось, удивленная, что её всегда сдержанный и гордый сын теперь плачет у неё на плече, совсем как в детстве. Напуганная и обеспокоенная его поведением, она пытается понять, что случилось, пока её плечо намокает от слез. А Чон глядит на пролетающий за окном первый снег и понимает, что не может так больше. Не может тут оставаться. Еще больше полутора лет он просто не выдержит. Он просит маму поговорить с отцом, говорит, что с братом обсудит все сам и завтра же уедет отсюда. Просит не спрашивать пока подробностей, когда-нибудь позже он все им расскажет, не сейчас. Просит понять и сам осознает, что нет, он ни за что не решится рассказать им ту самую правду. Никогда. Он не сможет жить с их осуждением до конца со своих дней, так что лучше пусть все остается как есть. Мать не знает, как отнестись к этой неожиданной новости, но, видя его состояние, заверяет, что постарается поговорить с отцом и подождет, когда он будет готов рассказать все в подробностях. Она даже не ругает его за то, что он собирается бросить выпускной класс, и Чон знает: отец, пусть и будет недоволен, не разрешит поначалу вот так всё бросить, тоже постарается понять его со временем. С этим они смогут примириться. С настоящей правдой, Чонгук уверен, не смогли бы. Хосок сперва ушам своим не верит, слушая его срывающийся голос в трубке, но тем не менее, немного подумав и успокоившись, говорит, чтобы собирал вещи. Он все устроит, а там они уже решат, что делать с его учебой и со всем остальным. Чонгук собирается в спешке и уже привычно не спит всю ночь, ему кажется, что в окно его стучится ветка, но никаких деревьев за стеклом нет. Ему чудится, что это стучатся, приняв такое обличье, его грехи. Чон утирает слезы, пряча их в темноте, и сидит так в одном положении до самого рассвета. На рассвете сердце в груди бьется так сильно и больно, словно у него открылось внутреннее кровотечение. — Цветы для мертвого рассвета, — говорит Тэхен в его воспоминаниях, — я дарю каждому новый, провожая мертвый. Чонгук бьет кулаками по полу, соскользнув со стула, и режется об осколки разбитой прежде чашки, валяющейся кусками то там, то здесь. С маленьких тонких царапинок скользят бусинки крови, Чонгук неуклюже размазывает их по коже и отмечает, что так они похожи на цветы. Боже, они на самом деле похожи на цветы. Те расплываются в его глазах, полных слез, и Чонгук сглатывает, опуская руку. Он думал, что поступает верно. Ему еще целый год учиться в той школе. Целый год в компании этих ребят и взглядов. Целый год в этом небольшом городке, где почти каждый знает другого. Где слухи распространяются и убивают словом быстрее, чем чума. Где его семья, и соседи, и хорошие знакомые и где ни один из них не поймет. Где его просто возненавидели бы абсолютно все за то, что отклоняется от нормы. Где мать больше не улыбнулась бы ему как раньше, отец и вовсе, наверное, начал бы делать вид, что его не существует, а брат больше никогда не заговорил бы с ним, даже по телефону. Где в школе его стали бы каждый день мешать с дерьмом. Вот что было бы в том случае, если бы он открыл все, как есть. Чонгук считал, что поступает правильно где-то в глубине души. Наверное, думал, что так будет лучше. Убеждал себя в этом, повторял одно и тоже по сотне раз самому себе. А в итоге не смог выдержать в том городке и двух месяцев от начала нового учебного года. И оказался и на половину не таким храбрый, каким хотел казаться. И наполовину уважения не заслужил. Не заслужил вообще ничего. Тогда, тем вечером, именно он взял Тэхена за руку. Тогда именно он потянулся к растерянному парню и поцеловал его. Тогда именно он закрыл дверь в его комнату на замок и начал осторожно расстегивать его пижамную рубашку. Тогда именно он попросил его не бояться. Именно он обхватил эти тонкие запястья и начал покрывать поцелуями каждый порез, каждый свежий рубец и совсем бледный шрам. Тогда именно он пообещал, что ему можно доверять и не нужно скрывать себя настоящего. Тогда он, словно в дурмане, обнимал его, вдыхал аромат его кожи и чувствовал легкую дрожь. Тогда именно он убедил его, что в этом нет ничего неправильного, и здесь и сейчас они – одно целое. Тогда, Чон тоже слышал краем уха стучащую в окно ветку и заверил себя, что все правильно. И именно он тогда, проснувшись первым, до рассвета, испугался того что произошло. Он быстро собрался, стараясь не шуметь и не разбудить Тэхена. Вышел из комнаты и пошел прогуляться до моста. Более менее придя в себя, слегка замерзнув и решив, что относительно счастлив от того, что это все-таки было, парень встретил рассвет и поспешил вернуться. Тогда он не увидел отца Тэхена ни разу за целый день. Дверь, ведущая в дом, у них была, как всегда, открыта, за что Чонгук не забыл поругать Кима, мол, заходи кто хочешь, бери что хочешь, нельзя так. Почти весь тот день они провели в комнате Тэхена, разбирая его домашние задания и целуясь при каждом удобном случае, как какие-то влюбленные малолетки, а им, вообще-то, уже почти по семнадцать, и они оба были парни. Зато Ким уже не натягивал так сильно рукава до кончиков пальцев и заверил, что сегодня подарил рассвету совсем крохотный цветок. Что он постарается придумать что-то другое, менее в глазах Чонгука болезненное. Чон бы сказал, что тогда Тэхен тоже был счастлив. И что тогда они должны были быть умнее. Тэхену не нужно было идти провожать его и, поверив, что в темноте никого нет, тянуться за прощальным поцелуем. На самом деле прощальным. Чонгук убеждает себя, что у него не было выхода. Куда ты денешься от слухов и осуждения в небольшом городке? Чонгук говорит себе, что не мог придумать ничего лучше, хотя, на самом деле, мог бы. Еще как мог, если бы как следует подумал, прежде чем вбегать в тот кабинет и превращать всё в ад своими же словами. Чонгук говорит себе, что с переездом все изменится, что он забудет, и со временем вина тоже обесцветится, а потом и вовсе сотрется. Он повторяет себе это с каждым новым рассветом, почему-то приобретя привычку вдруг вставать так рано без какой-либо на то причины. Он встречает замечательную девушку на одном из корпоративов. Благодаря помощи брата он все же заканчивает учебу в большом городе, учится еще пару лет на заочном и соглашается на работу, которую ему предлагает один из друзей Хосока. Джиен поначалу оказывается отличным собеседником на скучном собрании уже заранее подвыпивших сотрудников. Она добрая и понимающая, а еще красивая и готовит почти так же вкусно, как мать. Когда Чонгук знакомит её с братом, Хосок подмигивает ему и говорит, как ему повезло. И Чон в это верит. Правда недолго. Он целует её и убеждает себя, что эти губы самые прекрасные на свете, что не встречал он лучше. Он гладит её щеку, её маленькую родинку у глаза и говорит, что она прелестная, и старается не вспоминать о той другой родинке, что на кончике чужого носа. Он смотрит на её вздрагивающие во сне ресницы и старается изгнать из мыслей те длинные, что были у раскосых глаз. Он проводит по её гладким нежным запястьям и старается не вспоминать о тех, что были усыпаны рубцами и порезами – как называл их Тэхен – цветами для мертвого рассвета. Чонгук говорит себе, что ему повезло, что он счастлив, а ночью слышит, как в окно стучит ветка и напоминает ему, что нет. Нет, не счастлив. И счастливым быть не имеешь права. Он как-то вспоминает те слова на латыни, что бросил ему однажды Юнги. Набирает их в переводчике и сидит пару минут не шелохнувшись, перечитывая появившееся на экране. «Что и требовалось доказать». И правда, думает безнадежно Чонгук. Так и есть. Похоже, Юнги знал и видел его насквозь всё это время. Понял, что подгниют к концу той осени не только листья. Чонгук почти опустошает третью бутылку и понимает, что уже не может встать, но чертов разум всё еще наполнен картинками прошлого. Наполнен каждым словом и движением. Наполнен улыбкой и стеклянным взглядом, проходящим сквозь, сковывающим страхом до онемения. Чонгук устает валяться и рыдать, жалея все и вся. Устает выть в тишине квартиры раненным зверем. Устает морщиться от света над потолком и пытаться выбросить случившееся из головы. Оно оттуда никуда не денется. Прошлое достанет его, напомнит о себе в самый неожиданный момент. Чонгук думал тогда, что поступает верно, что выхода нет, что всё со временем забудется. Он эгоистично думал лишь о себе любимом и больше ни о ком. А Тэхен дарил каждому умирающему в новом рассвету порез и говорил, что это цветок, что это надежда на то, что всё может измениться к лучшему. Он доверчиво смотрел на Чонгука своими большими глазами и улыбался, словно нашел того, кто способен его понять. Чонгук царапает руки об осколки, пока тянется к заброшенному под стол телефону и плывущим взглядом разыскивает имя брата в контактах. Ветка снова бьет по стеклу, а Чон туда даже не смотрит, ведь знает: никакой ветки там нет. Знает, что так и не попросил прощения. Знает, что это напоминание, и оно его не оставит. Хосок берет трубку не сразу, и Чон тихо просит его приехать. Он шепчет, что не может так больше, что это разрывает его на части, и если он не расскажет хотя бы ему, то, наверное, просто задохнется. Брат не спрашивает ничего лишнего, заверяет, что скоро будет, просит не делать глупостей и отключается. Чонгук сейчас ни на какие глупости и не способен. Часы показывают полвторого ночи. Боже, он, наверное, разбудил брата и даже не подумал об этом, чертов эгоист. Похоже, это никогда не изменится. Хосок звенит ключами в замке, благо у него есть запасные. Быстро разувается и проходит на свет, в кухню. Он помогает Чонгуку сесть на стул, сметает осколки кружки, чтобы никто больше не поранился. Слегка растрепанный и усталый, он достает стакан и наливает себе из недопитой Чонгуком бутылки. Хосок не торопит его, терпеливо дожидаясь, когда тот начнет. Чонгук смотрит на преломление света в чужом стакане, ненароком переводит взгляд ему за спину, на окно, за которым беспросветная тьма, и сжимает кулаки так сильно, что открываются некоторые ранее полученные порезы, и бусинки крови выступают на коже вновь. — Тебе больно? — спрашивает он Тэхена, мягко проводя по его шрамам подушечками пальцев. — Больно только поначалу, совсем немного. А потом привыкаешь этого не замечать. И оказывается, что боли и нет, — Тэхен говорит это легко, он не пытается вызвать жалость или что-то подобное. Совсем нет, он говорит это ему, потому что доверяет. Говорит как есть, без утаек. С глаз снова срываются слезы, и Чон даже не старается скрыть их перед братом. Он начинает рассказ с самого начала, с того самого дня, когда к ним перевелся этот странный мальчик. Он вспоминает каждый момент, роется в своей голове в поисках каждого кадра и выкладывает его перед братом. Он немного запинается, когда переходит к части, когда начинает носить Тэхену задания. Хосок слушает внимательно, не перебивает и даже не пьет больше, только скользит неосознанно пальцами по краю стакана. Чонгук выкладывает абсолютно все, стыдясь и отводя взгляд в пол. Нет, стыдясь совсем не того, что было, а того, как после поступил. Как предал и как долго молчал. Говорит, про общество, про то, что никто бы не понял. Что Хосок, в общем-то, знает и сам. И что теперь, да, он может тоже его ненавидеть. Но брат совсем не выглядит рассерженными, он не морщится в отвращении, в его глазах, скорее, сожаление и жалость что ли, не понять точно. — Ты после узнавал о нём? — говорит он вдруг после недолгого молчания, когда сам Чонгук замолкает. Парень ожидает услышать, наверное, всё что угодно, но только не это. — Нет, — хрипит он и вглядывается в лицо брата, пытаясь понять, о чем тот вообще думает. — Ты должен съездить туда, а то совсем себя изведешь. Да ты уже на грани, — объясняет Хосок, глядя на него, — ты ведь ни разу не ездил туда с тех пор, правда? Чонгук кивает. Нет, не ездил. Ни разу. Сколько бы ни звонили и ни просили родители, и даже от обиды однажды ни угрожал отец. Он не возвращался. Через год после его отъезда умер Умник, и мама сказала, что они похоронили его в парке, недалеко от моста. Говорила, что его друзья приходили и просили его номер телефона, но Чонгук запретил его давать. Иногда она замолкала, сказав, что слухи странные ходят, а Чонгук не хотел дослушивать и скорее обрывал разговор, обманывая, что торопится. Что батарейка на телефоне садится. Его зовут. Ему звонит начальник. Джиен пришла, и ему пора. Чонгук находил сотни причин тогда, чтобы быть в неведении, не знать ничего лишнего, чтобы не возвращаться. Чонгук знает, что должен был прибежать к его порогу в тот же день и на коленях просить прощения за то, что сказал. За то, что преподнес всё в таком свете и тогда, ворвавшись в кабинет к ребятам, заявил, что Тэхен поцеловал его неожиданно, бедного такого, ничего не подозревающего, зашедшего лишь отдать ему задания. Что, похоже, Ким то по мальчикам, и Чонгук в конкретном шоке от этого, ему противно, он ничего подобного и представить не мог. По мере течения времени, он понял, насколько низко поступил. Понял позже, конечно, что должен был тогда сказать, а что нет. Понял, как ужасно и бесчеловечно было его дальнейшее поведение. Игнорирование всей этой ситуации. Что тогда предал еще и себя самого, прежде всего. Не обдумал как следует, друзей терять не хотел, понимания всего этого, уважения в своей «банде». Какая же всё это по итогу оказалась чушь. Каким он оказался эгоистичным ублюдком. Тупым идиотом. И теперь вот он, сидит перед братом и понимает все ещё четче по мере выветривания алкоголя. Он все эти годы только и делал, что пытался имитировать счастье, подавить в себе чувство вины и стыда за свершенное, за сказанное и несказанное. За побег. За трусость. Он предал себя самого, чтобы выглядеть в глазах всех остальных лучше. Он сам себе отвратителен, остается только встать и похлопать, занавес. Хосок одалживает ему свою машину, потому как собственная у Чонгука в ремонте, заранее вбив в навигатор направление. Он помогает ему проснуться утром и на вопрос не противен ли ему теперь улыбается и говорит, что он, конечно, колоссальный идиот, но нет, совсем не противен. Брат даже неожиданно честно роняет, что Джиен ему и не нужна была, наверное, никогда. Спрятать свои чувства за этими отношениями у него, похоже, так и не вышло. Он только воспользовался ей, как бы грубо это ни звучало, и как бы на самом деле он эту девушку ни уважал. И ведь правда, Чонгук никогда её по настоящему не любил и не полюбил бы, скорее всего. Чонгук заверяет, что после поездки поговорит с ней, а Хосок предупреждает, чтобы тем не менее он хорошенько всё обдумал и прежде всего решил самый главный вопрос. Он хлопает его по плечу у выхода и добавляет, что если бы тогда Чонгук сообщил, что ему нравится парень, он был бы удивлен, да, но ни за что не отвернулся бы от него. Что и родители, он думает, всё бы поняли со временем, а остальные... Остальные забылись бы, оставался-то всего год. Целый год, как казалось тогда самому Чонгуку. * * * Когда впереди виднеется знакомый мост, все внутри Чонгука переворачивается, и его даже немного подташнивает. Он останавливается там, где раньше тормозили раньше туристы, и выходит из машины. На часах пять часов дня, на горизонте висит яркое солнце, но Чонгуку почему-то все равно холодновато. Он чуть прогуливается по мосту и глядит на виднеющиеся впереди однотипные дома, стоящие в строй. Ему не по себе. Хочется вернуться в машину, развернуться и уехать обратно. Снова сбежать. Чонгук заводит машину и едет вперед, объезжая знакомые улицы, магазинчик, сменившие название и уже совсем не знакомых людей. Он немного притормаживает у одного из домов. Того самого, в котором раньше жил с отцом Тэхен, а теперь, видимо, жила какая-то семья с маленьким мальчишкой, играющим во дворе. Мальчик, заметив незнакомый автомобиль, неуклюже приподнимается, бросив небольшой совочек на месте, и уходит к воротам. «Умница, — думает Чонгук, наблюдая за малышом, — знает, что от незнакомцев надо держаться подальше». Парень улыбается скрывающемуся за воротами мальчику и едет дальше, оставляя и улыбку там же, у чужого дома. Он вспоминает, как тогда, вечером, поглядев по сторонам, Тэхен немного дернул его на себя и поцеловал на прощание, а он застыл, как идиот. Застыл лишь потому, что был приятно удивлен его инициативой. Если бы Чон только знал, что это был их последний раз, на самом деле последний, то… Впрочем, а чтобы он тогда сделал? Знакомые ворота оказываются перекрашены, ему на встречу спешит мама. Её добрая улыбка отогревает его еще при входе. Отец тоже оказывается дома, обзывает негодником и обнимает, зажав в медвежьих объятиях. Дома всё так же, как он и помнит, не считая небольшой перестановки и пары тройки новых предметов мебели. Мама тут же начинает расспрашивать его о жизни в большом городе, о том, как там Хосок. — Второй негодник, — как бы между делом тут же добавляет отец. Чонгук расслабляется в родном кругу, рассказывает всего понемногу, даже про Джиен, и тут же добавляет, что они уже не вместе и решили остаться просто хорошими друзьями. Смогут ли они остаться таковыми на самом деле, Чонгук точно ещё не знал. От темы к теме они заговариваются до позднего вечера. Отец поднимается с места и сообщает, что ему завтра на работу и он пойдет, пожалуй, спать, предупреждает, чтобы Чонгук погостил еще хотя бы день, и уходит в спальню. Мама остается с ним, пить поздний час, ей завтра никуда вставать не надо. Какое-то время они сидят в тишине, пока Чонгук не решается: — Мам, я проезжал мимо дома, где раньше жили Кимы, ты помнишь их? — она молча кивает. — Они, как понимаю, съехали. Давно? — женщина глядит на него какое-то время, словно раздумывая над чем-то. — Да, давно, — начинает она, чуть отодвинув от себя чашку, — через три месяца, кажется, после твоего отъезда. Там, я говорила, точнее, пыталась тебе сказать, — заглядывая в его глаза, напоминает она, — слухи ходили нехорошие. Про мальчика этого, Тэхена. Его даже били тогда, знаешь, так жаль его было. Сама даже как-то помогла ему с моста спуститься, когда нашла валяющегося там. Уж не знаю, что он там делал весь избитый на рассвете, я тогда как раз со смены возвращалась, — она делает паузу. Чонгук не знает, ожидает она его реакции, или раздумывает стоит ли продолжать, поэтому спрашивает, стараясь не выдать дрожи в голосе: — А потом? — Знаешь же, как в маленьких городах, вроде нашего, со слухами, — напоминает она. — И тут разнесли, что этот мальчик, он, — она запинается, — по мальчикам. Здесь такого никто не поймет, людям только дай повод, а уж такой... — она вздохнула. — В общем, весной его полумертвого у ворот собственного дома нашли. Отец домой не впускал, или не было его там, непонятно. Если бы тогда Соен, их соседка, его не нашла и не позвонила в больницу, он, говорят, и погиб бы. Собственный отец даже отвернулся, поговаривали, — расстроенно покачала головой мать. — После, он уже не возвращался. Бабушка, кажется, нашлась и забрала к себе, подальше. Отец его еще месяц в том доме пожил и тоже уехал. Больше никто их вроде не видел. Надеюсь, парень хоть оправился тогда и сейчас жив здоров, где бы ни был. У Чонгука сжались пальцы на кружке, и он не сразу понял, как напряженно стиснул челюсти. Он тоже надеялся, что сейчас с Тэхеном все в порядке. Что после всего, что было, он оправился и хоть немного счастлив. Он больше не режет себя, не преподносит тех цветов для мертвого рассвета и, как и обещал, придумал что-то другое. Хотя сомнения относительно последнего были очень велики. — Мама, — глядя в кружку, молвил он, — а если бы тогда все начали говорить, что я по мальчикам, как бы вы с отцом поступили? — он поднял на нее глаза, стараясь не упустить ни единой эмоции из виду. Женщина смотрела на него немного растеряно, но с ответом тянуть не стала. — Думаю, мы были бы очень удивлены, конечно, и поначалу нам было бы неприятно, мы не понимали бы, как так вышло. Но со временем приняли бы эту новость, думаю, если бы ты и сам подтвердил это, конечно, — она отпивает немного остывшего чая и добавляет, глядя на сына: — Чонгук, так тогда это было правдой? Что тем мальчиком, которого поцеловал Тэхен, был ты? — Да, — коротко кидает Чонгук и отводит взгляд к окну, уставившись в беспросветную тьму за ним. — Мы были такими глупыми, мама. Такими глупыми. Мама осторожно поглаживает его руку, положив поверх его, лежащей на столе, свою и, похоже, понимает теперь те слезы за день до его отъезда. И всю эту спешку и смятение. И ту вину, что все это время жила в нем и живет до сих пор. Она многое понимает или старается по крайней мере, молча, успокаивающе гладя его по руке этой ночью. Мама уходит в спальню через час, Чонгук говорит, что посидит еще немного, и остается на кухне. Он выливает в раковину остывший чай, моет чашку и наблюдает, как потихоньку светлеет небо за окном. Скоро рассвет. Чонгук обувается и выходит во двор. На том месте, где раньше лежал Умник, сейчас стоят какие-то бочки, но Чон замечает знакомый красный мячик у крыльца, который бросал псу в детстве. Все это теперь лишь воспоминание. Всего лишь детали и обрубки былого. Он выходит на улицу, чуть ежится от холода, забирающегося за шиворот, и шагает на мост. Сегодня воскресенье, и Чонгук помнит, что Тэхен всегда приходил туда, к рассвет, в этот день. Интересно, там, где он теперь, есть ли какой-либо мост? Ходит ли он туда на рассвете? И если да, то, может, дарит ему теперь настоящие цветы, а не те что остаются шрамами на коже. Или парень больше не дарит тому мертвому рассвету ничего и не надеется даже? На мосту холоднее, чем в городке, вокруг тишина, мама сказала, что туристы тут больше не останавливаются. Чонгук глядит на горизонт, затем оборачивается по сторонам в поисках знакомой фигуры. И правда находит его на другом конце моста. На глаза наворачиваются слезы, потому что Чонгук знает, что Тэхена тут быть не может. Тем более такого родного, завернутого в знакомый фиолетовый шарф, в длинном пальто. Чонгук тихонько шагает в его сторону, а на горизонте вылезают первые лучи солнца, и волны под мостом радуются их появлению. Чонгук смотрит только на него, он просит у него прощения каждым движением, каждой частицей души, он умоляет его простить себя. Простить себя, прекрасно осознавая, что за такое не прощают. Он подходит все ближе, а Тэхен, кажется, наоборот, становится только дальше, а потом и вовсе исчезает с рассветом. С тем солнцем, возвышающимся над рекой и переливающимся радугой на ее волнах. Чонгук останавливается и думает, прощался ли он сейчас с ним, или приходил лишь напомнить о вине. Напомнить о том, что Чонгук не имеет права быть счастливым. Или, может, он совсем не прав, и Тэхен приходил лишь для того, чтобы отдать привычную дань, подарив цветы для мертвого рассвета.