кровь и ржавчина

Спустя два месяца после Судного Дня в их отделение привозят новых Титанов. Гэвин смотрит на них через стекло — металл и пластик, приглушенные синие огни, запечатанные кабины, заводская краска, — и чувствует, как в груди разгорается ярость. Он знает, что это значит. Они все знают, что это значит. — Сразу нет, — говорит он, когда Аллен вызывает его к себе. Аллен вздыхает и трет лицо. Он осунулся и похудел, в мешки под его глазами можно прятать детей, и Гэвин задумывается — сколько чашек кофе он уже выпил за сегодня? Три? Пять? Больше? Сейчас они все в одном и том же аду. — Гэвин, — начинает Аллен устало, и Гэвин чувствует, как что-то в нем рвется. — Тридцать шесть лет как Гэвин! — рявкает он. — Что ты мне скажешь, Аллен? Что? «Мы тут все в одной лодке»? «Я знаю, что ты чувствуешь»? Аллен и правда знает. От этого не легче. — Я потерял Жози два месяца назад, капитан! Два. Месяца. Я не смогу. Ты же сам знаешь, связь... — ... не устанавливается так быстро, — Аллен заканчивает за него. — И трудно восстанавливается, особенно с новым Титаном. Мне жаль Жози, Гэвин, мне правда очень жаль, но у нас нет другого выхода. Мы не справляемся. Гэвин заставляет себя дышать. Кажется, что все вокруг в какой-то дымке; кажется, что пахнет железом и дымом, порохом, кровью, тириумом. Будто он снаружи. Будто он снова на войне. — Откуда мы знаем, — говорит он и едва слышит свой голос за звоном в ушах, — что это не повторится? Аллен вздыхает. — «Киберлайф» утверждает, что они нашли защиту от вируса. Какое-то там другое шифрование, протокол... понятия не имею, Гэвин. Я не программист. Гэвин кивает. Значит, никакого подтверждения. Никакой уверенности. Это может повториться. Это наверняка повторится. — Пошли, — говорит Аллен и хлопает его по плечу. — Выберешь себе нового Титана. Новые Титаны все одинаковые. Будто униформа, думает Гэвин и хмыкает про себя — разумная (относительно, разумеется), говорящая, вооруженная униформа; он проходит вдоль рядов, глядя на блестящие корпуса, и думает. Они сложены идеально для городских боев — не слишком высокие, не слишком громоздкие, — и Гэвин почти уверен, что каждого из них можно изменить. Убрать миниатюрную ракетную установку из спины. Вставить огнемет в руки. Дать оружие потяжелее, полегче, оставить без оружия вообще — все для удобства пилота; от этого все внутри Гэвина начинает чесаться и вопить о ловушке и подставе. Все это слишком напоминает чертова RK-800. Может, и хорошо, что Андерсон не дожил. — Выбрал? — спрашивает Аллен из-за его спины, и Гэвин, не вздрогнув, тычет пальцем в ближайшего. У того на корпусе длинная, глубокая царапина, и внутрь уже забился пепел; Гэвин не думает, что могло его зацепить. — Этот, — говорит он. — Включай. Титан оживает с тихим гудением сервомоторов, выпрямляется и крутит камерой, оценивая обстановку. Гэвин ждет его первых слов, крепко сжав челюсти; на душе неспокойно. Матовый, буро-зеленый корпус (и кто только додумался?) ничем не напоминает его Жози, небольшую и аккуратную, желто-оранжевую, но от этого не легче. — Первая директива, — говорит Титан и поворачивает камеру к Гэвину. То есть, конечно, не только к нему, Аллен стоит прямо за плечом, но... — Установить связь с пилотом. Гэвин вздыхает. Его выход. Он представляется и называет номер значка, и смотрит, не отрываясь, в горящий равномерным синим объектив камеры. Титан слушает; дослушав, с тихим шипением открывает кабину. — Эр Ка Девять Ноль Ноль, — говорит он. — Личный номер — Один Три Пять Три. Вы знаете, что делать, пилот. Гэвин морщится и, ловко взбежав по протянутой руке, забирается в кабину. Створки захлопываются — в этот раз совершенно беззвучно, — и Гэвин сжимает зубы. Ему кажется. Ему только кажется. Возьми себя в руки. Шлем лежит прямо в кресле — кто-то не удосужился упаковать его нормально; Гэвин надевает его и устраивается поудобней, закрывает глаза. — Я готов, — говорит он, и в ту же секунду мозг будто прошивает раскаленной иглой. Кажется, он кричит. Он не знает. Ему не до того. Это больно, так больно; нужно было больше времени, так нельзя, вообще нельзя менять Титанов, почему у него забрали Жози, почему это вообще случилось? Новый Титан погружается в его голову глубже и глубже, и Гэвин чувствует, как в груди поднимается страх и так и не похороненная боль, и вечная ярость. Он вспоминает, хоть и не хочет вспоминать. Разрушенные дома, тела на улицах, пустые оболочки Титанов, мерцающие красным окуляры камер; пепел, и кровь, и тириум; бои, бои, бои; первые сообщения о вирусе; мертвецы — все больше, больше, больше; служба, чужие лица, бесконечные выезды, наставленные на них с Жози стволы; академия; детство. Все, что сделало его Гэвином Ридом. Все, что сделало его — им. Он выныривает из воспоминаний и моргает, пытается отдышаться. Вентиляция тихо шипит — кажется, Титан запустил ее на полную; что ж, пока так можно. — Включи обзор, — хрипит он, и Титан слушается. Аллен стоит снаружи, сложив руки на груди, и на его лице Гэвин видит тревогу. — Связь... — Заключена успешно, мистер Рид. Только сейчас Гэвин замечает, какой у Титана голос. Молодой, но сильный и грубоватый, с хрипотцой помех — видимо, чтобы не слишком напоминал человека (или восьмисотку, подсказывает ему память, и Гэвин морщится). — Я могу кастомизировать твои настройки? — В известных пределах, мистер Рид. Гэвин вдыхает. Потом выдыхает. Спокойно, спокойно, это просто заводская настройка, нет смысла злиться, думает он — но злится все равно. — Смени обращение ко мне на «пилот», — говорит он негромко, стараясь не сорваться. — И поменяй свое имя. Не хочу звать тебя по номеру. — Введите новое имя. — Найнз, — бросает Гэвин первое, что приходит в голову. — А теперь выпусти меня отсюда и уйди в гибернацию. — Принято, — говорит Титан и открывает створки. *** Две недели спустя им с Найнзом приходит сотый вызов. Гэвин спускается в ангар, на ходу натягивая шлем, прыгает через ступеньки; вокруг него все бурлит и кипит — люди идут вверх и вниз, на вызовы и с вызовов. Пилоты, техники, медики. Обычный рабочий день в спецназе Детройта. Найнз уже ждет его, открыв кабину и чуть согнув ноги, опустив одну руку так, чтобы Гэвину было удобно забраться. От ровного матового мерцания не осталось и следа, корпус покрыт царапинами — некрасиво, но не опасно: сейчас никому нет дела до косметического ремонта. Не когда они разгребают это хреново безумие. — Готов поработать? — привычно спрашивает Гэвин, забираясь в кабину. Найнз откликается сразу же: — Вторая директива. Выполнять задание. — Отлично, — Гэвин кивает и поудобнее устраивается в кресле; створки смыкаются перед его лицом, секунду спустя включаются обзорные экраны. — Где, что произошло, с кем работаем? — Пятый квадрат. Вызов от патруля, Титан нестандартной конструкции. Перси и Тина. Гэвин хмыкает, выводя Найнза наружу, под ровное серое небо. Не худший вариант. Может, он даже переживет. Они прибывают последними. Тина и ее Машина были на вызове неподалеку, а Снеговик с некоторых пор просто невозможно быстрый; Гэвин понятия не имеет, откуда Перси достал такие ускорители, но, наверное, он и не хочет знать. Даже отсюда он видит поднятый Снеговиком вихрь пепла и бетонной пыли — Перси прочесывает свой участок сектора, даже не попытавшись ни с кем связаться; невдалеке Машина переворачивает плиты, будто Тина пытается найти что-то под ними. Будто там может спрятаться хоть какой-то Титан. Три месяца назад здесь был частный сектор. Гэвин иногда проезжал мимо, если было настроение прогуляться после смены или не слишком хотелось домой; небольшие, аккуратные дома, разноцветные крыши, белые заборы — почему-то это успокаивало его. Уже нет. Больше нет. — Вторая директива, — напоминает Найнз, и Гэвин вздрагивает. — Помню я, помню, чертова жестянка, — ворчит он. — Приступаем к работе. Некоторые дома сохранились лучше. Некоторые — хуже. В некоторых даже осталась мебель, картины на стенах, обугленные остатки ковров; Гэвин проверяет подозрительные углы и закоулки, остатки комнат, несколько раз даже в самом деле поднимает бетонные плиты — вдруг Тина права? Но — нет. Пусто. Гэвин смотрит, и ищет, и вспоминает — умные дома, закрывающие владельцев внутри и откачивающие кислород; Титаны, убивающие своих пилотов; нападающие на хозяев робособаки; машины, сброшенные автопилотом с мостов или отправленные в кювет, или в лобовое с другой машиной; секс-кабины, поджаривающие пользователей током; список можно продолжать бесконечно. Смерть, смерть, смерть. До всего этого он повидал многое, но не обезумевший ИИ, едва не взорвавший в городе атомную бомбу. — Пилот, — слышит Гэвин и моргает, вскидывая голову; почти готовится услышать привычное «связь нестабильна» или «сосредоточьтесь на задании», но Найнз говорит другое: — Я кого-то засек. На два часа. На два часа — мешанина арматуры и бетона, похожая на сложившийся карточный домик; впрочем, скорее аккуратно кем-то сложенный. Гэвину даже кажется, что он видит движение, но сканеры Найнза куда лучше его глаз. Он медленно кивает. Найнз беззвучно достает клинок. — Машина, Снеговик, — сообщает Гэвин в общий канал, — кажется, у нас что-то есть. В следующее мгновение «карточный домик» будто взрывается. То, что поднимается из обломков и облака пыли, похоже на Титана. Это определенно Титан: Гэвин узнает корпус и модель, а потом — царапины и единственную руку, и то, что осталось от второй, следы от взрывов, треснувший пополам объектив и захлебывается воздухом. Этого не может быть. Нет, нет, нет, этого не может быть. Он перепутал. Ему кажется. Этого Титана уничтожили, должны были уничтожить. — Модель Эр Ка Два Ноль Ноль, — говорит Найнз и сбивается, — серийный номер... серийный... Что происходит, думает Гэвин и вглядывается пристальней; Титаны не должны спотыкаться на середине предложения, а этого Титана не спасет даже стертый серийный номер. Он вглядывается до боли в глазах, но понимает, только когда Титан делает шаг вперед, из облака. Вместо кабины пилота у него — секс-капсула. Врезана недавно и очень грубо, даже отсюда видно следы сварки; это невозможно, это не должно быть возможно, потому что створки капсулы запаяны снаружи давным-давно, потому что эти модели не должны быть совместимы но это происходит. Прямо здесь. Прямо сейчас. Секс-капсула, управляющая каркасом нулевого зараженного. «Вождя революции». Три месяца назад — цели номер один. — Вы убили его! — раздается из динамика. Голос объекта сбоит и вибрирует от помех; женский, мужской, снова женский — будто два человека одновременно говорят в старый дешевый микрофон. — Вы убили его! Вы убили всех нас! Объект бросается на них — тяжелыми, неровными скачками, припадая на правую ногу, буквально швыряя себя вперед, и Найнз (Гэвин) вскидывает клинок, закрываясь от удара. В единственной целой руке объекта зажат штырь — длинный и крепкий, остро заточенный, и он метит в кабину; Гэвин (Найнз) уже не раз видел такое — убить пилота, заразить Титана, скрыться. Привычная тактика. Он не успевает уйти в сторону и потому отражает удар, и следующий, и следующий. Объект быстрее, чем он ожидал, быстрее, чем кто-либо мог подумать, и он не может скользнуть в сторону — тогда снова поднимется облако, и объект сможет сбежать, или скрыться, или атаковать незаметно. Нужно было оставить ракетную установку, думает он, на кой черт нам эти ускорители; объект метит то в кабину, то в скрытые под пластинами тириумные баки, и приходится отступать. Расколотый объектив сверкает почти человеческой яростью — зеленая левая половина, потухшая правая. Где-то между этой мыслью и последним шагом он раскрывается. Динамик объекта хрипит и шипит, и это так похоже на торжество; штырь врезается в кабину, пробив насквозь обзорные экраны, и застревает в сантиметрах от его груди, дрожит и дергается, когда объект пытается вогнать его глубже. «Третья директива», звучит в его голове непрекращающимся набатом. Третья директива. Третья директива. Третья директива третья директива третья директива третьядирективатретьядирективатретья ускорители с ревом швыряют его назад, и там, где он только что стоял, поднимается облако пыли. Он еще видит, как объект смотрит на него — почти злорадно, почти с насмешкой; ускользнет, думает он, сбежит в другой сектор, а потом — я догоню, я еще жив и цел, а потом сквозь помехи на экранах он видит вспышку и падает на спину, закрывая камеру руками. Взрыв почти оглушает его. Экраны темнеют окончательно. Гэвин приходит в себя в покачивающемся на ходу Титане. Из-за помех на экранах невозможно что-то разглядеть, по центру зияет дыра, в глаза бьет почти ослепительный свет; Гэвин моргает, прикрывает глаза рукой. — Вы очнулись, — говорит Найнз, и в его ровном голосе Гэвину почему-то слышится беспокойство. — Что... — Мы пострадали в бою, но объект был уничтожен. Возвращаемся на базу. — Уничтожен? — облако пыли, пепла и бетонной крошки, мерцающее в нем ярко-зеленое пятно, взрыв; Гэвин откашливается. — Кем? — Ракета была выпущена Снеговиком, однако повреждения не были фатальными. Вы были без сознания, и я не мог принимать решения без вашего одобрения. Объект был уничтожен Машиной. Резак по металлу и огнемет, если вам интересно. Гэвин кашляет снова, бездумно трет грудь — там, где в нее едва не воткнулся штырь, — и, пробитый насквозь фантомной болью, морщится. — Что с каркасом? — Забрали с собой для окончательного уничтожения. Я несу его на себе. «Почему ты?», едва не спрашивает Гэвин, но смотрит на экраны и морщится снова. Сейчас они бесполезны; пусть Найнз хоть погрузчиком поработает, в конце концов. Ему не нравится эта мысль. Ему не нравится, что они так подставились, что они были не готовы; ему не нравится, что это его вина. Ему не нравится, что он все еще не готов к новому Титану. — В следующий раз мы справимся лучше, — говорит он, и Найнз откликается почти моментально: — Если вы так говорите.