Пока луна освещает ветхую святыню.

      Лунный свет проникал сквозь обветшалую крышу небольшого монастыря. Хотя едва ли это место можно назвать монастырём — скромная лачуга бродяги. Зайди внутрь влиятельный человек высших чинов, он бы наверняка не воздержался от фразы, что от убранства этого мирного местечка так и несёт бедностью и помоями. Хозяин же, с пониманием кивнув и по своей привычке мягко улыбнувшись, с печалью в голосе и сердце согласится, вновь возьмется за метлу и начнёт сметать кленовые листья, за ночь налетевшие и нападавшие наземь, в небольшую кучку. Хотя было бы странно увидеть персону высших слоёв в подобном месте, не забытым только «мусорным богом». Да и с чем судьба не шутит? Тем не менее, мы просто представляем, да и это не отменяет того факта, что этот шалаш уже давно пора снести и воздвигнуть на его месте постройку посолиднее — только денег дайте.       Сейчас этот домик на отшибе окружала только пелена ночи, подобно лёгкой вуали, и звук чужого сопения доносится изнутри, теряясь в полуночных песнях цикад, так и не доходя до проезжающих время от времени по просёлочной дороге мимо святилища селян. Всё погрузилось в сонную безмятежность и покой.       Приверженцы этой скромной обители, не задумываясь, прижимались к друг другу, теснясь вместе на единственной в монастыре циновке и почти не двигаясь — лишь грудь одного из них размеренно вздымалась, являя наличие дыхания. Второй же, уподобившись статуе, застыл в прекрасном изваянии, устремив свой взор на спавшего рядом юношу и даже не моргая. От тела его не исходило той живой энергии, что текла в жилах спящего. Но аура силы и мощи неизбежно окружала его вне зависимости от желания, подобно защитной оболочке.       В обычное время всё его естество заставляло любое существо трепетать и дрожать, падать ниц перед великим Владыкой, сильнейшим из демонов. Его одежды цвета крови вселяли ужас и страх, являя собой отличительный знак. Иной раз люди поговаривали, что изначально Великий и Ужасный Хуа Чэн, приобретая одеяние, выбрал белоснежное, но бесчисленное число битв и отнятых им жизней окрасило их в ярко-алый. С этим же связывают исходящий от него невыносимый запах крови, незабвенно преследующий и невыводимый.       Сейчас он, герой всех вселяющих ужас в людей историй, с нежностью во взгляде и улыбке любовался спящим, подобно людям, наслаждающимся красотой полной луны.       Рядом с ним он ощущал себя свирепым драконом, стоит у которого отобрать самое драгоценное его сокровище, и он начнёт неистовствовать, проливая реки и дожди крови, возводя горы из трупов. Ни живому, ни мертвому не скрыться от кары лютого хищника, давящего под своими могучими лапами всё, что было когда-то создано в этом мире, раздирая острыми когтями плоть врагов, повергая люд в эру отчаяния, сея хаос и страдание. Хотя всё на самом деле так и будет. Вот она, его высшая драгоценность, мирно посапывает рядом, не предполагая, что тело и душа его под защитой опасного охранника.       Не удержавшись, Хуа Чэн провёл ладонью по щеке Се Ляня. Кожа тёплая, словно булочка-моти, вытащенная только что из печки. И нежная, похожая на лепестки сливы в самом цвету. Наслаждаясь прикосновениями, он легко и неспеша скользнул к чуть приоткрытым, цвета спелого персика, и столь же сладким губам, ласково проводя по ним большим пальцем. Сейчас ему как никогда хотелось прикоснуться к этому цветку, окружить любовью и заботой. Искушение заставляет его чуть склонить голову, приближаясь к лицу Се Ляня. Но пальцы с предельной аккуратностью убирают мешающий волос с лица, а губы слегка касаются лба, боясь потревожить и вырвать небожителя из сна. Прикосновение же это, казалось бы, скорее принадлежало маленькой фее, нежели верховному демону — настолько оно было переполнено искренними нежностью и теплотой.       На несколько минут он снова замер. Взгляд упал на обвивающие тонкую шею бинты: обычно Се Лянь их снимает перед сном, давая закрытым днём участкам кожи отдохнуть и полностью расслабиться самому. Сегодня же он, видно, устав после их долгой пешей прогулки, совсем выбился из сил, провалившись в сон почти сразу после того, как переступил порог монастыря, и забыв о такой незначительной для него детали. Со временем эти бинты стали привычной частью его тела, как и те метки, что они скрывают от посторонних глаз, поэтому их существование совсем забывалось.       Аккуратно касаясь белой материи, Хуа Чэн принялся медленно разматывать её и освобождать шею. Сантиметр за сантиметром падал на циновку, на открывающейся коже проявлялись красные следы — из-за того, что Се Лянь долго не снимал ткань со своей шеи, а теплота ночи заставила кожу под материей вспреть, красные полосы окольцевали юношу. Хуа Чэн не сдержался и недовольно покачал головой. Некогда приподнятые уголки губ опустились, превращая счастливого Хуа Чэна в сердитого Хуа Чэна. Но и это выражение лица не продержалось у него долго — глаз уловил лёгкое движение. Не двигаясь и лишь смиренно наблюдая, он смотрел, как ранее расслабленные черты лица то хмурятся, вопросительно приподнимая брови и веки, то смягчаются, как только глаза полностью открываются, губы расплываются в счастливой улыбке, тихо и ласково вычерчивают лёгкое «Сань Лан» в вопросительном тоне. — Прости, Гэгэ, я разбудил тебя. — Хуа Чэн снял с шеи только что проснувшегося Се Ляня оставшуюся ткань и положил на алтарь. — Ты опять забыл снять бинты.       Он наконец-то коснулся ладонью желанной шеи, ласково проводя пальцами по оставшимся красным дорожкам и единственной чёрной, которая, в отличие от остальных, просто так не исчезнет. — М-м, ничего страшного. — Он повернулся на бок, утыкаясь носом в одежды Хуа Чэна и тяжко вздыхая, чем вызвал у демона очередную улыбку. — Ты не ложился? — Как демоны в человеческой душе никогда не спят, вечно бесчинствуя и норовя подтолкнуть на свершение фатальной ошибки, так и мы всегда бодрствуем. — Довольная улыбка превратилась в лукавую. — Понятно.       Сонный Се Лянь выглядел до невозможности забавно. Утыкаясь в грудь Хуа Чэна и всё сильнее зарываясь в алую ткань, он обвил его руками, прижимаясь и обнимая словно подушку, на что сама «подушка» сначала в приятном удивлении приподняла бровь, а затем, по своему обыкновению, снова расплылась в улыбке. — Тепло. Уютно. — Сейчас Се Лянь был похож на замерзшего, не отошедшего от пробуждения ребёнка. — Ха-ха, — Хуа Чэн не смог сдержать вырвавшегося смешка. — Только от тебя я могу услышать нечто подобное. Но большего мне и не надо.       Скользнув рукой сначала по взъерошенному волосу, он пропустил светлые пряди сквозь ладонь, словно воду или песок. Затем снова прошёлся по шее, чувствуя, как вздрогнул Се Лянь, ощутив холодок чужих пальцев. — Рядом со мной ты можешь не надевать бинты. — ладонь ласково блуждает по оголенной шее, выводя пальцами незамысловатые узоры. — Тебе нечего от меня скрывать. Я же в любое время могу спрятать тебя от чужих глаз, причём с превеликим удовольствием.       Рука незаметно метнулась к подбородку, всё с теми же осторожностью и нежностью охватывая его. Размякший в объятьях Хуа Чэна Се Лянь с лёгкостью поддался его касаниям. Ещё немного — он притянул лицо небожителя к своему, наконец-то накрывая его губы своими, плавно и ласково целуя, иногда с нетерпенем зажимая розовые лепестки меж своих губ и с игривостью и лёгкостью пощипывая. То был долгожданный поцелуй, повергший Се Ляня в крайнее смущение. Щёки, перенявшие цвет одежд Хуа Чэна, пылали жаром, и, кажется, именно в эту секунду сам бог только сейчас действительно проснулся — глаза его с многозначительной ясностью встретились с глазом Хуа Чэна, в котором искристым фейерверком прыгал задорный блеск удовлетворения и счастья. Он продолжил тёплые касания их губ, на этот раз то на секунду прильнув, коротко вздыхая и бережно прижимаясь, то снова отдаляясь, чтобы насладиться видом зардевшегося Се Ляня.       Мгновение. Демон повалил небожителя на циновку, нависая сверху и неторопливо спускаясь от уже припухших от поцелуев губ к шее. Чистоту светлой кожи, обделенную родинками и шрамами, нарушала только черная полоса, обременяющая и обвивающая тёмным ошейником. Как только зубы едва коснулись шеи, с привычным трепетом и заботой, сверху послышался томный вздох. Хуа Чэн приподнял голову. Его лицо — юношеский задор в глазах и довольная улыбка во все зубы — не могло скрыть удовлетворенность сложившейся ситуацией. Но он отступил. Сдержал порыв зайти дальше, усмирив непокорные руки и губы — лишь напоследок правой ладонью коснулся одной щеки, придерживая аккуратно голову, на другой же щеке, на алом румянце, оставил ещё один лёгкий поцелуй. Сгребая краснеющего Се Ляня в объятья, он шепнул ему на ухо ласковое «спи».       Луна всё ещё, как истинная хозяйка ночи, висела посередине неба, выглядывая из своего серого, облачного замка. Но двое уже не спят. Они, освещённые сквозь щели святыни лёгким свечением луны, наслаждались моментом, желая вечность находиться в объятьях друг друга и оставаться рядом.