Мальчик, который любил танцевать

Танцы. Когда Мадара был ещё совсем ребёнком, когда его братья ещё были живы, танцы представлялись ему глупостью для девчонок. В клане Учиха мало кто танцевал, даже среди женщин. Те, кто мог сражаться, воевали наравне с мужчинами, а кто не мог – следил за хозяйством и ухаживал за ранеными. На войне не было времени для таких вещей как танцы – не было времени для бессмысленного веселья. Танцы всегда были интересом его артистичного младшего брата... Изуны.

***

Праздники редко отмечались в военных лагерях Учиха, но даже самым стойким воинам когда-то нужен был отдых. В один из редких дней, не занятых миссиями, кровопролитием или внутренними делами клана, Таджима оставил своих младших сыновей, слишком юных для подобных походов, под присмотром нянек и вместе с женой взял Мадару и Изуну на фестиваль Обон в городе неподалёку от лагеря клана. Это был невероятно радостный день для обоих детей, несмотря на множество запретов отца – редко когда мальчикам доводилось бывать на настоящих праздниках. На фестивале было множество интересных вещей – вкусная еда, различные игры, люди в красивых одеждах... Были и танцы. Люди в красивых кимоно медленно, словно через вязкую смолу или густую патоку, кружились и двигали руками в идеальной синхронизации друг с другом, благодаря души предков за помощь в прошедшем году. Изуна был просто очарован представлением – ему всегда нравилась нежная красота искусства, как бы редко она ни встречалась в жизни наёмника-шиноби. Мадаре было откровенно скучно смотреть на то, как медленно танцоры ведут свой хоровод. Мальчику хотелось движения, действия! Ему, в конце концов, было только пять лет. Вскоре он сбежал из-под опеки приставленного к себе Таджимой охранника, продолжив празднование в одиночестве – пока его, конечно, не поймали и не наказали. Если до этого танцы были просто маловажной глупостью, то теперь Мадара их точно терпеть не мог. Обеспокоенный пропажей сына отец не поскупился на наказание.

***

Свой первый танец Мадара исполнил в семь лет – тогда же, когда он пробудил свой Шаринган. Это событие Мадара не смог бы забыть, даже если бы додзюцу не выжигало каждую увиденную через него картину в его памяти словно раскалённой иглой. До этого мир вокруг Мадары, казалось, состоял лишь из криков, крови и стали. Всё было смазанным и непонятным, и мальчик уворачивался от ударов и бил в ответ на одних лишь инстинктах. Несколько раз его ранили, но Мадара даже не обращал на это внимания. Но потом... В мгновение ока – в то время, что потребовалось радужке глаз Мадары, чтобы налиться багровым – беспорядочная сумятица пропитанной кровью и насыщенной криками и звоном оружия схватки преобразилась. Всё вокруг вдруг стало так ясно. Мадара словно вновь стал маленьким непоседливым мальчиком на фестивале, который смотрел на медленно кружащихся в своём хороводе танцоров. Какая-то часть его сознания понимала, что это не мир стал медленней, а он сам стал думать в разы быстрее. Но это были мелочи. Куда важнее было то, что движения его врагов вдруг стали понятны Мадаре до последнего напряжения мускулов, словно это он был хореографом, что ставил их танец. И в этом танце у Мадары была ведущая роль. А дальше юный Учиха просто танцевал – и это было так невообразимо легко. Он двигался по шагам этого нового, странного – но такого естественного – и кровавого танца в идеальной синхронизации со своими врагами – идеально выверенные движения, каждое из которых убивало ещё одного врага. Мадаре было всего семь лет, но он был воином, гением – и был Учихой. В тот день Мадара понял, что для него значил танец. Это не была девчачья глупость или бессмысленное веселье, или медленный хоровод вокруг помоста. Танцем был адреналин битвы, всевидящий взгляд Шарингана, огонь в жилах вместо крови. Это было превосходство – превосходство над врагом. И в последующие годы Учиха Мадара доказывал его раз за разом, вызывая уважение соклановцев и искреннее, неподдельное восхищение младшего брата.

***

С той поры Мадара танцевал бесчисленное множество раз. Большинство противников были для него лишь декорациями – Учиха убивал их походя, между одним шагом танца и другим. Лишь один противник был действительно достоин звания равного Мадаре – его некогда лучший друг, Сенджу Хаширама. Танцы с ним всегда были на пределе возможностей, и даже идеальное исполнение не гарантировало победы. Когда Мадара становился сильнее, то же делал и Хаширама. Когда Мадара пробудил Мангекё Шаринган, Хаширама вынудил Учиху использовать его. И вскоре Мадара начал слепнуть. Он был готов к этому – в клане давно было известна цена за силу, которую давал Мангекё. Он знал, что будет делать. Война всегда собирала свою мрачную жатву. Рано или поздно в клане погибнет кто-то с достаточно сильным Шаринганом, и Мадара пересадит его себе. Учиха не боялся лишиться боевого преимущества – он уже пробудил Мангекё однажды, пробудит и во второй раз - как бы больно это ни было, как бы ни обливалось кровью сердце. У Мадары не было причин бояться наступающей тьмы. Как и ожидал Мадара, вскоре погиб член клана с Шаринганом, подходящим для пересадки. Учиха Изуна. Его любимый, его единственный младший брат. Какая горькая ирония, какая насмешка судьбы. Если бы это могло спасти брата, Мадара бы с радостью отдал всё, что имел – глаза, жизнь, даже клан. Но спасения не было. И лидеру клана не осталось ничего, кроме как забрать себе глаза брата, чтобы защитить хотя бы то, что ещё не обратилось пеплом, хотя бы тех, кто ещё бродил по миру живых. С того дня Мадара танцевал не только для себя. Свои танцы, быстрые, смертоносные, изящные и отточенные до совершенства, он в мыслях посвящал Изуне – любимому младшему брату, который когда-то восхищённо любовался праздничным хороводом танцоров, чтобы потом так же восхищённо наблюдать за сражениями Мадары, надеясь, что с того света Изуна увидит их через глаза, пересаженные в глазницы старшего брата.

***

Подходя к концу своей долгой – слишком долгой – жизни Мадара совсем не боялся умереть. И дело было не в том, что он позаботился о своем воскрешении – несмотря на надёжность плана и верность Обито, миллион вещей могло пойти не так, и Мадара ничего не смог бы проконтролировать. Но к тому времени Мадара слишком устал. Кто знает, сколько лет он ещё мог бы просидеть во тьме, поддерживая свое жалкое существование за счет Гедо Мазо... Но он сделал всё, что было необходимо, и не нашёл в себе сил на что-либо ещё. Если бы он не воскрес, он бы, по крайней мере, воссоединился с братом на том свете. Когда Мадара умирал, это даже звучало не так уж и плохо. Только ожив, Мадара понял, насколько последние десятилетия перед смертью подкосили его дух. Тело, созданное Эдо Тенсей (Мадара невольно задавался вопросом, что вообще побудило Тобираму придумать подобную технику – желал ли он воскресить собственного любимого младшего брата?), не чувствовало жара пустыни, едва воспринимало порывы ветра, и, разумеется, ему была неведома боль. Оно было неживым настолько, насколько это возможно для вместилища живой души – но оно не мешало думать. Оно не мешало вспомнить, ради чего Мадара столько старался и терпел. Ради чего придумал план "Глаз Луны". Ради мира. Мира, который, как Мадаре раз за разом доказывала жизнь, будет достигнут лишь тогда, когда у человечества не останется свободы воли, потому что иначе оно вновь, как и десятки раз до этого, выберет войну. Изуна не верил в мир, но он не знал про Бесконечное Цукиёми. Мадара верил, что если бы его брат знал, он бы с ним согласился. А ещё новое тело Учихи Мадары могло сражаться. Могло танцевать. И так уж вышло, что сегодня у него было более чем достаточно партнёров. Когда Мадара с изящным великолепием стихийного бедствия, сжатого до размеров одного-единственного человека, уничтожал четвертую дивизию союзных войск шиноби, он впервые за многие годы был рад. Совсем немного. Самую чуточку. Где-то очень-очень глубоко под равнодушием и стремлением достичь столь близкой теперь цели, Мадара был просто рад вновь станцевать со смертью для своего Изуны.