Nothing's free

Свободы нет, и это тот закон, на котором от истока времен зиждется их трижды проклятый мир. Тогда, в самом начале, был только белый пепел, и черные, ломкие камни, и сны, наполненные светом. Во снах сияло золото, как солнце, которое еще не зажглось, как не ставший еще былью мед и осенние листья. Не сотворение, только греза о нем, невыразимая, чистая и недоступная. Она сверкала, поглощала, она тянулась... и, коснувшись наконец реальности, подернулась пронзительными алыми тонами. Гримм начинает помнить в тот миг, когда сон сменяется первым в истории кошмаром. Первый миг жизни, первый вздох, первый день, первую ночь и первое разделение. Новорожденное солнце уходит, и лучезарная сестра простирает над миром руки широким взмахом. Она сама – свет, сон, мягкий покой и прохладная легкость, в ее объятьях мирно грезит все живое, на ночную вечность выскользнув из молодой действительности, еще не знающей страданий. Гримм смотрит ночи напролет в спокойную тьму, думает о золоте и свете, и о том, чему пока еще нет названия, думает, пока еще может думать. Голова тяжела и словно пробита насквозь тончайшими иглами, хочется кричать, но голос звучит хрипло и тихо, и окружающая реальность, монументальная, ощутимая, пронзительно-настоящая, почему-то не смазывается сонной дымкой, а все больше обретает четкость перед глазами. Нареченная сестра обнимает мягко, в этот и только этот раз – его одного. Ее прикосновение подчиняет чужие сердца, покоряет волю, останавливает само время на долгие часы. При ее прикосновении Гримм не чувствует ничего. Потом она уходит, молчаливая, яростная и бессильная, и воздух дрожит над ней, как марево в знойный день. Богиня грез все так же царит над миром, но впервые ее сила не бесконечна. Власть, переставшая быть абсолютной, кажется внезапно хуже полного бессилия, и она злится. Бессилие, слабость – в какой-то степени тот же беспечный покой, та же свобода бездействия, которую она дарует всему – всему – под своей рукой. Но свободы нет, и Лучезарность смотрит в алые глаза младшего брата, глаза, в которых свет не отражается даже крошечным бликом, и ненавидит его. Осознание пылает ярче, чем все дни, которые бессонница сплавляет в один неразрывный круг. Жжет глубоко, где-то в центре груди, куда не дотянуться, не выцарапать путь даже острыми хитиновыми когтями. Гримм принимает это чувство и первым из живущих находит для него название. Боль похожа на огонь, красно-малиновый и горячий, и следующей ночью он видит карминовое пламя, которое сжигает его дотла. Гримм просыпается с криком и не чувствует ни усталости, ни боли. Сильный огонь прогорает быстро и оставляет лишь пепел и гарь. Кошмары имеют ту же природу, и порождает их оплетенный страданием разум. Золотые грезы подобны воде, светлой и чистой. Мир держится на противоположностях, думает он. Вода душит пламя, а как можно жить, если нельзя даже просто сделать вдох?... Он уходит, не сказав сестре ни слова, потому что знает, что это – только начало всего. Потому что он – не единственный, кто не может дышать в ослепительном свете. *** Мир взрослеет под его взглядом, багряным, завораживающим и равнодушным. Сквозь тихую дрему и золотое сияние, сквозь алый и пряный кошмар прорастают со временем другие чувства и мысли, надежды, стремления смертных, живущих не только миром грез. Прорастают иные силы и обретают своих собственных богов. Великий Черв умирает и перерождается, и приносит с собой пустоту. Пустота же – молочно-белая, тягучая, светлая, совсем непохожая на расплавленное золото во снах. У нее есть тень, изнанка чернее безлунного неба или доисторических темных скал. Черв надевает эту пустоту как корону и объявляет себя королем. Он обещает своему народу свободу, обещает бледную белизну вместо света, волю вместо рабства и сумерки вместо багряной тьмы. И они идут за ним в одночасье, идут за новым богом и новой верой. Идут, словно обещанное им и правда есть на свете. Тогда Гримм впервые за долгие годы навещает сестру. Ее ярость пылает ярче, ее солнце горит сильнее, чем он видел когда-либо в жизни, но она проигрывает просто потому, что не верит, что может проиграть. Обида и злость горят в сияющих глазах красными искрами, но Гримм не забирает ни блика этого огня. Впервые она ненавидит кого-то больше, чем его, и почему-то это тоже ощущается как предательство. Видение этих злых глаз преследует Гримма, когда он уходит, и следует за ним неотступно долгие годы потом. Он кочует по всему свету, от одного маленького разбитого мирка до другого, собирая под свое крыло тех, кто также, как и он, не может спокойно дышать. Появляясь, они несут с собою красоту, удушающе-страшную, но неизменно завораживающую и искреннюю до самой своей основы, а исчезают с обжигающим грузом чужих страхов. И кажется, что это странствует не труппа – сам мир неизменно оборачивается, меняет очертания вокруг них. Богу кошмаров не нужны дворцы и помпезные храмы – достаточно просторного шатра, чтобы можно было репетировать представления, да пламенного алтаря, зов которого он слышит отовсюду. Ему и не молятся, и не поминают всуе, алого демона, танцующего в огне, приходящего только по приглашению сразу после темнейшего часа в жизни и крадущего чужую боль. А боли всегда много, и становится все больше день за днем, век за веком. Повзрослевший мир медленно начинает стареть, Гримм смотрит на это со смесью жалости, надежды и вины, и ни одно из этих чувств не отражается в его пламенеющем взоре. Когда возмездие настигает Халлоунест, он не чувствует удивления, лишь прикрывает устало глаза. Все его сны – это кошмары, порожденные красными огнями чужих лихорадочных грез, уже много лет они не даруют отдыха и никогда и не даровали покоя. Маэстро и его труппа скованны неразрушимыми цепями, самими законами, по которым движется мир. Гримм знает, что, уснув после сбора пламени в Халлоунесте, он увидит сияющие ослепительным золотом злые глаза. Увидит ненависть и ярость, и такую знакомую боль – ведь на самом деле они связаны все, во что бы ни верили и чем бы ни являлись. И сестра не может дышать пустотой так же, как он не может дышать светом. *** Халлоунест мертв, выпотрошен и заброшен – пустая хитиновая оболочка былого, запорошенная седым пеплом и проросшая сорняками. Проросшая чумой знакомой, в чем-то близкой и в то же время абсолютно чуждой природы – Гримм чувствует ее густой запах в воздухе, когда труппа разбивает свои шатры на окраине последнего уцелевшего городка. Под городком катакомбы, туннели, целый лабиринт; это остывающий труп мертвого королевства, наполненный оранжевой заразой и алым пламенем страха. Так много огня, размышляет маэстро. Когда все закончится, его сон будет так долог, так глубок и так страшен, что ему почти хочется кричать, как когда-то давно, в дни юности мира. Призвавший их приходит скоро, такая же часть ритуала и орудие судьбы, как и все они. Гримм узнает существо – одно из сотен, тысяч, миллионов творений Черва, при помощи которых он хотел обмануть гнев сестры. Дух от духа его, ихор от ихора, бледные тени, несгибаемые и вроде бы совершенно пустые внутри. И, глядя в черные провалы светлой маски, в бесчувственную неподвижную пустоту, бог кошмаров верит – на один яркий, короткий, но кажущийся вечностью миг, – что Черв смог то, чего не смог никто из них. Но что-то смещается в черноте, слабо, почти неразличимо, и Гримм усмехается про себя с отчаянием и обреченным гневом. В сосуде есть изъян, несовершенство, как и во многих – во всех, он знает это в своем сердце. Потому что законы мироздания не может нарушить никто, потому что свободы нет, потому что все это не кончится, не кончится никогда... Отослав сосуд, Гримм сидит в своем шатре, уткнувшись лицом в когтистые руки, и поднимает голову только тогда, когда на грани слуха замолкает звук гармони. Пускай его клан – не народ и не королевство, просто кучка бродячих артистов, горстка бесприютных душ... Он – все еще их бог, он будет им всегда, а боги изначально стоят выше, чем можно дотянуться касанием, и сияют ярче, чем может вынести взгляд. Это – еще один из нерушимых принципов мира, аксиома даже для самых мятежных сердец. Боги всегда стоят выше, и великий маэстро находит в себе силы пройти мимо Брумма, не обернувшись и не заглянув ему в глаза. Не увидев, как благоговейный трепет на полмгновения сменяется состраданием. ...сосуд собирает пламя быстро – но разве удивительно это для существа подобной природы? Ритуал распускается, как ядовитый багровый цветок, набирает темп, как страстный танец. Скоро все закончится, совсем скоро – и будут вязкие кошмары, и долгий путь на зов другого алтаря, и, возможно, кто-то в Халлоунесте проспит спокойно хоть одну ночь после того, как труппа исчезнет и заберет с собой его страхи. Гримм танцует в своем шатре в одиночестве, отрабатывая раз за разом уже много веков как идеальные движения. На самом деле он это любит – он, просто он, не красный демон снов и не маэстро труппы. Танец – настоящий, куда более реальный, чем колотящий озноб бессонницы или иллюзорное ощущение золотого взгляда на затылке. Окружающий полумрак спокоен и тих; обычно репетициям аккомпанирует Брумм, но сегодня его нет, он, один из самых первых спутников, старый мастер, отбыл готовить предпоследний этап ритуала. Еще немного, успевает подумать Гримм перед тем, как мир разлетается вдребезги. Потому что где-то в Воющих утесах маленький, несовершенный сосуд разрушает священный алтарь, разрушает все узы ритуала и все законы мира, одним невозможным, невыразимо святотатственным движением отсекая божество от его силы. Огонь чужих страхов кипит и воет, лишившись того, кто мог бы его сдержать, гаснут колдовские фонари в походных шатрах членов труппы, а сам маэстро сбивается с легкого танцевального ритма впервые в жизни, его ведет от усталости и зрение заволакивает чернотой – обычным черным цветом без багрянца. *** Ржаво-рыжая чума покидает руины Халлоунеста так же быстро, как некогда появляется средь них. Так же быстро, как уходит из снов последних жителей королевства иссушающий золотой свет. Его лучезарную богиню навечно забирает тьма и пустота, забирают мстительные, несовершенные, такие настоящие и живые бледные тени. После выжившие смотрят на мир вокруг – он кажется таким же, что и раньше, но в то же время другим. Эта разница неразличима, неуловима до тех пор, пока Хорнет, раз в месяц приносящая цветы к обломкам маленькой белой маски, погребенной в королевских садах, не останавливается резко на обратном пути. Я могу дышать, думает она. Я могу просто свободно дышать. ...в это же время где-то далеко бродячий танцор тихо улыбается сквозь мирный сон без сновидений.