Призраки и Воспоминания

Посетить кладбище меня заставил очередной сиюминутный порыв. Я часто поступаю не подумав. Надгробие казалось недоделанным, и я решил, что должен привести его в порядок. Мне нужно было разобраться наконец с тем воспоминанием, связать его одним-единственным словом. Прошла всего пара лет, а надпись, о которой никто не заботился, уже начала блекнуть. Так что я приступил к работе. Присев на мокрую траву, я направил на камень светящийся кончик палочки и принялся вырезать буквы. Где-то через полчаса заболело запястье, но если ты захотел написать что-то на надгробии, нужно довести дело до конца. Нехорошо оставлять на камне лишь половину слова.

Северус Снейп Мастер Зелий Директор Хогвартса Герой

Я знаю, почему сделал это. Но не знаю, почему вернулся.

***

— Мистер Поттер, я так понимаю, это ваша работа? — высокая фигура указывает на приписку к истершимся словам, выбитым на камне. — Черт. Вы призрак, — едва слышно шепчу я, наверняка подтверждая его мнение обо мне как о полном болване. — Именно, — он выглядит почти так же, как раньше, только теперь сквозь его полупрозрачное голубоватое тело можно разглядеть деревья. Судя по выражению его лица, он... забавляется? — Я думал... Думал, что вы ушли. Ну, знаете, Кингс-Кросс и все такое. И вас не было там в ту ночь, а Ремус был. Но Тонкс тоже не было. Так что... — я осекаюсь, понимая, что слишком много болтаю. — Там были те, кого я все еще хотел увидеть, — начинает он и замолкает. Отводит взгляд. — И те, кого не хотел. Все просто. — Те, кого вы не хотели видеть. Вы... вы имеете в виду моих родителей? Маму и папу? Он прищуривается. — Как много я вложил в те воспоминания? — Я... ну... Много, по правде говоря. Я знаю, что у вас что-то было к моей матери. — Что-то, — он выглядит задетым, его голос холодеет. — Да, конечно, великую любовь моей юности лучше всего описать словом «что-то». Я чувствую растерянность. И это еще мягко сказано. Величайший невоспетый герой войны с Волдемортом вернулся в виде призрака, он любил мою маму, а я умудрился его разозлить. Какой же я идиот. Не в силах больше здесь оставаться, я аппарирую, не взглянув на него.

***

Это изводит меня целую неделю. Отвлекает во время бесконечных тренировок, которые взвалил на меня Кингсли, когда понял, что семнадцатилетний аврор, не сдавший ТРИТОНы, просто не пригоден для полевой работы. Имена перестали быть валютой в Министерстве. Кингсли Шеклболта заботит лишь компетентность, а мне ее пока не хватает. Я никогда не был трусом, а тот побег от Снейпа никак не назовешь храбрым поступком. И это не дает мне покоя. Я возвращаюсь солнечным днем, и когда он появляется из-под надгробия, контуры его тела кажутся четче, он мерцает. — Мистер Поттер, — приветствует он, — думал, вы не вернетесь. Кажется, он чувствует облегчение. Вряд ли у него бывает много посетителей. — Я не должен был так поступать, — это своего рода извинение. Никогда не был в них силен. Через год после окончания войны я отправил сову Драко Малфою, написав, что понятия не имел, как именно действует то заклинание. Он отослал письмо назад... подожженным, в коконе защитных чар, не дающих огню погаснуть. Честно, я был впечатлен. — Едва ли я могу требовать вашего внимания, — говорит он. Уголки его губ слегка приподнимаются. Увидь я нечто подобное на любом другом лице, мог бы принять за улыбку. — Итак, — начинаю я, но потом понимаю, что понятия не имею, что говорить, поэтому останавливаюсь на глупых вопросах: — Почему вы обитаете на кладбище? Разве вам не положено быть там, где вы умерли? — Мистер Поттер, думаю, если бы я знал, почему застрял здесь, то смог бы уйти. — Он оглядывается по сторонам. — По крайней мере, здесь тихо. Пейзаж приятный. — Звучит одиноко. — Не все рады постоянной бессмысленной болтовне, мистер Поттер. — Вы не могли бы звать меня Гарри? А то такое чувство, будто я снова в школе. Мне и днем этого хватает, — правда, тогда на меня обычно орет двухметровый аврор, применяющий такие эпитеты, как «жалкая кучка кишащего личинками тролльского дерьма». — Должен признаться, я удивлен. Никогда бы не подумал, что вы уделяли достаточно внимания школе, чтобы запомнить, какой она была. Я уже достаточно взрослый, чтобы улавливать юмор в его колкостях. Поэтому просто усмехаюсь, надеясь, что не ошибся в оценке. — Может, не на ваших занятиях. Его губы вновь изгибаются. Точно улыбка. — Это объясняет ваши ужасные оценки, Гарри. Я фыркаю. — А еще то, что мой галстук был не того цвета. — Верно. Красный плохо влияет на концентрацию, особенно у детей. — Он смотрит прямо на меня. Это похоже на настоящий разговор. Даже на безобидное подшучивание. Кажется, мне это нравится.

***

Когда Джинни спрашивает меня, я говорю, что посещал могилу Снейпа. Она кивает — я показывал ей воспоминания, и мы говорили о них. — Хорошо, что сходил, — одобряет она, — наверное, его мало кто посещает. — Вообще никто, — кажется, звучит слишком уверенно, так как она приподнимает брови. — Вот как? Обзавелся даром всеведения? Ее губы слегка подрагивают, как будто она подавляет смех, и в такие моменты мне всегда хочется поцеловать ее, почувствовать эту дрожь своими губами. И я целую, опрокидывая ее спиной на старый диван, а потом говорю, смеясь и пытаясь отвлечь от опасной темы: — Не-а. Просто... кто бы? — эта мысль отрезвляет, и я кладу голову ей на плечо. — Думаю, все, кто мог бы его навестить, уже мертвы. — А Малфой? — удивленно спрашивает она, глядя на меня сверху вниз. Ее теплое дыхание согревает мой лоб. — Не думаю, что он часто бывает в стране. Так что нет. Никто. — Это грустно. — Он все равно этого не знает, — вру я. Не хочу делить его призрак с кем-то еще. Пока нет. Кажется, я впервые солгал ей о чем-то важном, и меня беспокоит, что получилось так легко. Она ничего не замечает. — Все равно грустно, — возражает она. — У могилы Фреда всегда кто-то есть, и если бы он был там, то знал бы, что его любят. — Да, но... — я замолкаю. — Кто вообще любил Снейпа? Она ударяет меня по предплечью с такой силой, что я вскрикиваю и отдергиваю руку от ее бедра. — Гарри Джеймс чертов Поттер! Нельзя так говорить, ни о ком! — ее глаза сверкают, она начинается злиться. Я спешу объяснить: — Нет, я не имел в виду… ради всего святого… он всю жизнь был один, так ведь? Я просто поинтересовался вслух. Она все еще недовольна. — Ты говорил, он был близок с директором. Профессор Дамблдор явно заботился о нем. Я лишь киваю. Мне кажется, у Дамблдора вошло в привычку обрекать на смерть тех, о ком он заботился, но это не та тема, которую я хотел бы с ней обсуждать.

***

— И почему вы не рассказали своей девушке? — голос Снейпа окрашен недоверием. Это глубокий низкий звук, не вяжущийся с его полупрозрачным обликом. Сбивает с толку. — Показалось неподходящим временем. Нам и так было о чем беспокоиться. — Я лежу на траве, глядя сквозь его голову на облака. Внезапно до меня доходит, что наша поза довольно интимна. Так не должно быть. Я помолвлен, а он призрак. Я отбрасываю эту мысль, как нечто незначительное. — Вы не думали, что ей следует знать, что ее будущий муж некоторое время был мертв? Я пожимаю плечами, чувствуя, как трава колет мне шею. — Теперь это не имеет значения, не так ли? Дело сделано. — Боже, — он приподнимается вверх на несколько футов, пристально глядя на меня. — Вам действительно все равно. — Не все равно, — я до сих пор иногда просыпаюсь от кошмаров. Хуже всего те, в которых я оказываюсь в ловушке на заброшенной железнодорожной станции. — Но вы не злитесь, — звучит так, будто он пытается что-то выяснить. — Почему мне следует злиться? — я сделал то, что должен был, и теперь все кончено. — Альбус, по сути, упаковал вас как подарок и отправил на смерть. Вам было семнадцать. — Ну, да, — я сажусь, чувствуя замешательство. — Но он все объяснил. Снейп опускается на уровень моего лица. Его черты напряжены. — Наличие причины далеко не всегда оправдывает поступки. Я вспоминаю, с какой яростью он обрушился на Дамблдора, когда узнал, что мне придется умереть. Не думаю, что кто-либо еще пытался защитить меня от совместной силы судьбы, пророчества и директора. Эта мысль обескураживает.

***

В этот раз я приношу Омут Памяти — поскольку большинство воспоминаний в нем так или иначе были обо мне, Макгонагалл разрешила его забрать. Я не знаю, могут ли призраки им пользоваться, но, если да, я хочу, чтобы он это увидел. — И зачем? — лениво спрашивает Северус, но мы уже достаточно долго общаемся, и я вижу, что ему интересно. — Я женился, — не знаю, почему нервничаю, рассказывая об этом. Он знал, что я помолвлен и живу с Джинни. Я не буду чувствовать вину из-за женитьбы на любимой девушке. — Вот как, — его голос странно ровный. — Тогда я должен вас поздравить. — Я... Я подумал, что вы захотите это увидеть. Мы бы пригласили вас, если бы... — мой голос стихает. Я опять напортачил. — Если бы я был жив? Если бы не был прикован к этому маленькому идиллическому клочку земли? — Верно, — я прикрываю глаза, не в силах выдержать его пронзительный взгляд. — Или если бы эти встречи не были еще одним секретом, который вы храните от мисс Уизли? Нет, прошу прощения, теперь миссис Поттер. — Он явно расстроен, это не просто раздражение. — Вообще-то мы думаем о Поттер-Уизли, — жалко бормочу я. Глупо, но я не знаю, что сказать и как отвечать на его непонятную реакцию. — Ну конечно, — его голос звучит мягче. — Расслабьтесь, Гарри. Покажите день своей свадьбы. Я окунаюсь в Омут и жду его. Однако он не появляется. Я понимаю, что не получилось, и выныриваю, ругаясь и извиняясь. Он пожимает плечами. — Не имеет значения, — но голос звучит разочарованно. Он наверняка хотел бы увидеть хоть что-то кроме этого пейзажа. — Нужно попробовать еще раз. Может, есть другой способ, — знаю, что кажусь упрямым, но я хочу поделиться с ним. Это важно. На мгновение он задумывается, проводя пальцем по губам. — Возможно... возможно, так. Не пугайтесь, Гарри. — Почему? — только и успеваю я произнести, как он оказывается вокруг меня, во мне, и это холодно, остро, пугающе... волнующе. — О боже, прекратите, — я задыхаюсь, и все заканчивается так же быстро, как началось. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, а он не отрывает взгляд от земли. Кажется, он встревожен. — Что это было, черт возьми? — я совершенно выбит из колеи. — Прошу прощения, — он все так же смотрит вниз. — Я... не думал, что ощущения окажутся настолько сильными. — Было холодно, — я слегка дрожу от воспоминаний. — Выходит, мы ощущаем это по-разному. — Вы можете чувствовать? — любопытство берет верх, и беспокойство ослабевает. Что именно чувствует призрак, проникая в тело человека? — Видимо, да. В основном тепло. В этой форме оно мне не доступно. Признаться, я скучал по нему, — он вздыхает и встречается со мной взглядом. — Это было прекрасно, Гарри. А для вас — настолько ужасно? Теперь моя очередь отводить взгляд. — Я не говорил, что ужасно. — Но вы чувствовали холод. — Не сильный. Это как прохладная вода. Как прохладная вода в жаркий день. Я выпрямляюсь, собирая остатки смелости. — Давайте попробуем снова. В этот раз все получается.

***

Кажется, он наслаждается воспоминаниями: каждый раз, когда он выходит из меня, его тело мерцает чуточку ярче. Я показываю ему различные эпизоды из своей жизни, разные места и впечатления. Однажды я показывал ему фильм, увиденный на прошлой неделе. Мы провели в Омуте два часа, и все это время он был под моей кожей. Когда мы закончили, он скользнул обратно под камень, тихо посмеиваясь и цитируя некоторые реплики. Глядя ему вслед, я наконец признался себе, что специально выбрал хорошо знакомый фильм, чтобы не отвлекаться и просто сосредоточиться на ощущениях: чем дольше он во мне, тем сильнее расширяется и искрится каждый нерв. Большую часть рабочего времени я обдумываю, чем еще с ним поделиться, и решаю аппарировать в разные необычные места, просто чтобы потом показать ему. Однако не поддерживаю идею Джинни об отпуске, так как не хочу отсутствовать слишком долго. Я хочу принести ему воспоминания обо мне и Джинни, почувствовать его внутри себя, когда я внутри нее. Об этом я ему не рассказываю.

***

— Джеймс. Я снова его расстроил. — Да. Мы назвали его в честь моего отца. Мгновение назад мы стояли и смотрели, как я обнимаю моего первенца. Я решил, что он не оценит сам момент рождения — наверное, лишь отец может счесть его прекрасным. Это страшно, ужасно, чудесно: раскрасневшееся потное лицо Джинни, прилипшие ко лбу волосы; она сжимает мою руку и ругает за то, что я не настоял на магических родах; сетует на свою мать, к советам которой прислушалась; а потом слабый крик нашего сына и ее измученная улыбка — я люблю их обоих, и это все, что имеет значение. Этот момент не для него, и я не думаю, что он хотел бы его увидеть. Он бы решил, что ему нет места в нашей семье. Однако мой сын. Я хотел показать ему своего сына. Я держал Джеймса на руках, смотрел, как он спит, пел ему и поднимал вверх, представляя тому, кто увидит его позже в воспоминаниях: — Северус, это мой сын Джеймс. Джеймс, познакомься с Северусом. Северус тут же вылетел из меня и заскользил над травой — он редко так перемещается. Несмотря на свою призрачною форму, он предпочитает ходить, а его мантия вздымается даже тогда, когда нет ветра. Он останавливается на другом конце участка, но я слышу произносимые его шипящим голосом слова так же хорошо, как если бы он до сих пор стоял рядом со мной: — Что ж, поздравляю. Вы подтвердили, что время, проведенное вами в качестве трупа, не повлияло на вашу фертильность. У вас есть свой Джеймс. Думаете, он будет таким же, как первый? — Северус, он мой сын! — не знаю, пытаюсь ли я опровергнуть его слова или упрекаю за то, что он их произнес. — А каким отцом вы будете? — В мгновение ока он оказывается прямо передо мной, глядя мне в глаза. Интересно, если бы у призрака была палочка, смог бы он использовать легилименцию? Я раздавлен. — Это была ошибка. Не стоило вам показывать. — Я хотел поделиться с ним радостью и удивлением, которые почувствовав, взяв мальчика на руки. — Может, вам не следовало называть его в честь садиста, — рычит Северус, не желая успокаиваться. Это выводит меня из себя. — А может, вам следовало научиться отпускать прошлое! Посмотрите на себя! Вы мертвы, ради всего святого, бродите в нескольких милях от места, где погибли, и не знаете почему! Он замирает. Даже его мантия застывает, перестав колыхаться от мистического ветра. — Благодарю вас, мистер Поттер, за напоминание, — произносит он и исчезает под землей так быстро, что я не успеваю заметить, как он уходит. Мне холодно. Наша стычка забрала мой восторг от рождения Джеймса, осталась лишь пустота.

***

Я оставляю его с его горечью и призраками. Пусть компанию ему составляют его собственные воспоминания, если прошлое для него намного важнее того, что приношу я. С появлением ребенка несложно на некоторое время забыть о Северусе. Первые несколько месяцев Джеймс часто просыпается, и мы с Джинни очень устаем. Дни наполнены свинцовой тяжестью, и когда ее мать или брат забирают ребенка, чтобы дать нам выспаться, — для нас это лишь краткая передышка. Свободное время мы обычно проводим наверху, задернув шторы, или, если погода позволяет, спим на теплой воздушной подушке на заднем дворе. Сейчас как раз один из таких дней, я лежу под солнцем, а над головой проплывают облака. И я вспоминаю другой день, когда лежал на траве и так же смотрел в небо. Я вспоминаю необычные нотки в голосе Снейпа, когда он расспрашивал о моей смерти. Его злость из-за того, что меня подвергли такой опасности. Я слишком сильно ему обязан, чтобы оставить в одиночестве.

***

— Северус? — я зову его уже не в первый раз и близок к тому, чтобы сдаться. Солнце зашло, и я начинаю замерзать. Участок выглядит неухоженным, надгробие еще больше обветрилось. Могила кажется заброшенной. Легко поверить, что с моего последнего визита никто сюда не приходил. Когда сзади раздается его голос, я подпрыгиваю: — Как вы думаете, мистер Поттер, когда мое надгробие в конце концов рассыпется на составляющие его молекулы, я смогу наконец покинуть это место? — Пожалуйста, зовите меня Гарри. — Он не реагирует. — Мне интересно, может ли бестелесное существо сойти с ума? Он не идет, а плывет в воздухе, и это беспокоит меня больше, чем я готов признать. — В теории, — продолжает он, — не должно быть никаких изменений в нервных путях, потому что самого мозга больше не существует. И все же, Гарри, я, похоже, способен учиться и запоминать события, произошедшие после моей смерти. А ведь оба этих явления основываются на физических процессах. Он сейчас очень близко. — Возможно, здравомыслие — это абстрактная конструкция. Может быть, безумие в душе. — Я... — Я не знаю, что ответить. Он тревожит меня. — Я наверняка сошел с ума, Гарри, потому что каждый день с тех пор, как ты ушел, думал о тебе. Зачем мне это, если я в здравом уме? Хотел бы я сказать ему что-то подобное, но моим миром все это время были Джинни и маленький рыжеволосый мальчик. Я почти не вспоминал о нем, а он остался в ловушке на этом крошечном клочке земли. Здесь довольно мило, но это все равно клетка, а я где-то слышал, что люди могут не выдержать долгого одиночного заключения. Что-то в них надламывается, как бывает с животными в зоопарке. — Может, ты думаешь обо мне, потому что я тебе не безразличен, — мой голос хрипит, и я откашливаюсь. — Возможно, — говорит он, — если эмоции живут в том же месте, что и безумие с памятью. Он так близко, что если бы был жив, я бы почувствовал его дыхание. Впервые за этот вечер он смотрит прямо на меня. — Ты не сумасшедший, — шепчу я. — Значит, ты вернешься? — его голос чуть дрожит от волнения. — Не оставишь меня снова одного? Мои глаза печет. От чувства вины подступают слезы. — Нет, — еле слышно выдыхаю я. Достаточно. Мне нужно домой, но мы оба знаем, что я вернусь.

***

Я приношу ему воспоминания о первых шагах Джеймса, о раздавленных овощах в моих волосах, когда Кингсли поставил меня во главе моего подразделения авроров. О дне, когда я летал под чарами невидимости над Лондоном, поднимаясь выше, чтобы показать ему вид города сверху, и спускаясь вниз, чтобы рассмотреть детали. Он в восторге от Садов Кью и просит там задержаться. Когда мы парим над Пагодой и он нетерпеливо бормочет о пристрастии молодых парней к фаллическим символам, желая поскорее добраться до Гербария, я наконец осознаю, почему ощущаю такую легкость внутри. Я уже чувствовал ее раньше. Рядом с Джинни. Мне следовало бы мучиться от вины, но вместо этого я впитываю каждое произнесенное им слово, посмеиваюсь над его раздражением и обещаю, что мы будем смотреть на странные маленькие растения столько, сколько он захочет. Это не уютное тепло моего дома и семьи, а что-то другое, то, что пронзает током мои нервные окончания и обнажает душу. Я не понимаю этого, но не могу даже подумать о том, чтобы отказаться. Мне нужно ему рассказать. Мы снова оказываемся в реальном мире, и я чувствую, как он начинает покидать меня. — Подожди, Северус, — прошу я, — просто... подожди. — Зачем? — я слышу его голос так же ясно, как и всегда. — Холод — не самое приятное ощущение, особенно после солнца в Садах. — Нет, — шепчу я, закрывая глаза, — совсем не холодно. — Ты дрожишь, Гарри. Да. — Не от холода, — тихо говорю я. Он резко вылетает, и я чувствую потерю, пустоту. Он останавливается передо мной, сложив на груди руки, и пристально смотрит на меня. — О чем ты, Гарри? — спрашивает он низким голосом. — Я... — это сложнее, чем я думал. Наши мгновения с Джинни перетекали из одного в другое, и все происходило с поразительной легкостью. — Ты мне дорог, — нерешительно говорю я. — Это не ответ, а увиливание, Гарри. Хочется, чтобы он перестал произносить мое имя. Мешает думать. Но в то же время я хочу слушать это снова и снова. Не в силах смотреть ему в глаза, я перевожу взгляд на мантию, плывущую над травой. — Северус, — я прочищаю горло. — Когда мы в Омуте, когда ты во мне, это кажется чем-то невероятным. И таким сильным. Я с трудом переношу это чувство, но намного хуже, когда ты уходишь. Я не хочу, чтобы это прекращалось. — Значит, для тебя это просто увлекательный опыт? Я не позволю так себя использовать, — его голос холоден. Я вскидываю голову, глядя на него. — Все не так, совсем нет. Это... черт, это гребаная любовь, понятно? Кажется, я люблю тебя. Нет, мне знакомо это чувство, и это именно оно. — А твоя жена? — спрашивает он ровным голосом, и я не могу ничего прочитать на его лице — Ее я тоже люблю. Это не изменится. — И чего ты ждешь от меня? — все так же спокойно произносит он. — Ничего другого. Ничего, что бы ты еще не отдал. Но... не могу сказать, что не думал о большем. Считаю, тебе следует об этом знать, — возможно, это признание все разрушит, но я должен быть честным. — Что еще я могу тебе дать? — тихо спрашивает он, и я чувствую вину. — Ты прав. Я не могу ждать чего-то еще — у меня и так есть больше, чем представлялось возможным. — Мое сердце бешено колотится от стыда и всплеска адреналина. У меня слишком много власти над ним, чтобы просить что-то еще. Я давлю на него, а ведь для него я — единственная связь с внешним миром. — Ты неверно понял, Гарри, — он подходит ближе, протягивает руку и проводит кончиками пальцев по воздуху у моего лица. — Если бы я захотел дать тебе больше... Что бы ты взял? В моих ушах грохочет пульс. — Все, — шепчу я. — Чего ты хочешь сейчас? — его голос будто окутывает меня, и звучащее в нем обещание разжигает во мне эхо того, что я чувствую, когда он внутри. Я встречаюсь с ним взглядом. — Вернись в меня. Пожалуйста... — я едва договариваю последний слог, как он, отпустив себя, бросается вперед. Я судорожно вдыхаю, у меня кружится голова — от облегчения, желания, от осознания, что он полностью во мне. — Северус, пожалуйста... — Ты этого хотел? — голос звучит отовсюду. Он больше не старается сдерживаться. — Да, — шиплю я. — Думаю, можно сильнее, — тихо произносит он, и невероятное чувство внутри меня возрастает, превращаясь во множество горящих точек. Захлебнувшись воздухом, я падаю на колени. — Кажется, так, — бормочет он. Внезапно я осознаю, что эти искрящиеся точки — его пальцы. Он касается меня изнутри. Ошеломленный, я закрываю глаза и пытаюсь сконцентрироваться. Его пальцы скользят одновременно по спине и животу, прикасаются к губам в подобии поцелуя. Обводят сосок, и я всхлипываю. Рассмеявшись мне в ухо, он сосредотачивает все прикосновения на твердых горошинах на груди, сводя с ума интенсивностью ощущений, и я выгибаю спину, прижимаясь к пустоте. — Северус, — стону я. — Да, Гарри? — довольно шепчет он. — Если ты не остановишься, я кончу прямо в штаны. — А что в этом такого? — Северус Снейп не был бы самим собой, если бы не подшучивал надо мной, даже подводя к оргазму. — Ох, — у меня перехватывает дыхание, — пожалуйста, позволь мне... Он продолжает дразнить меня, жаля искрами грудь, а я трясущимися руками начинаю возиться с молнией, пытаясь расстегнуть ширинку. — Торопишься, Гарри, — шепчет он, и его хриплый голос отдается напряжением в паху. — Проклятье... — это все, что я могу выдавить, обхватывая ладонью член и скользя крайней плотью по головке. Другой рукой я опираюсь на траву позади себя. Он снова смеется, а потом искры оставляют соски и бегут вверх и вниз по телу, вспыхивая в голове, собираясь в мошонке и нижней части живота. Я откидываю голову назад и кричу, кончая, выплескиваюсь на куртку и бедра. Последние слабые струйки стекают на мои пальцы, и я падаю спиной на траву. Все еще находясь внутри меня, он ласкает пальцами мою кожу, и я вздрагиваю, выгибаясь и смеясь. — Ты этого хотел, Гарри? — в его голосе удовлетворение. Я не отвечаю — мне слишком хорошо, чтобы думать, но он щиплет меня за сосок, и я вскрикиваю. — Да, — выдыхаю я, чувствуя, как нарастает и спадает его энергия внутри меня. Он опять смеется. Никогда не думал, что услышу его смех. Ребенком я даже верил, что он вообще не умеет смеяться. Мы сворачиваемся калачиком под ранним вечерним небом. Я жалуюсь на холодную траву, и он напоминает о существовании магии. Я лежу в двойном коконе — с согревающими чарами снаружи и оберегающим меня Северусом внутри. Когда он снова начинает двигаться, солнце уже давно зашло. — Тебе пора, Гарри. Уже поздно. Когда он отсоединяется, я тихо вздыхаю. Он материализуется перед моим лицом, и мы встречаемся взглядами. — Приведи себя в порядок, Гарри, — люблю, когда он зовет меня по имени. — Возвращайся домой к жене. Я знаю, что должен чувствовать вину из-за измены. Возможно, она нахлынет позже. Я понял, что мои чувства к Северусу отличаются от чувств к Джинни, но не умаляют их. В конце концов, у любви много проявлений. Однако я делю с Джинни очень многое. И есть лишь одно, что я никогда не позволю ей увидеть. — Я вернусь, — говорю я, — хочу показать тебе ночь, когда я умер.

***

Мы смотрим вместе, как и всегда, и я слегка обескуражен тем, как молодо выгляжу. И как испуганно. Северус молчит, и я заполняю тишину сбивчивым рассказом: — Видишь, его мне оставил Дамблдор, и вот что я должен был сказать, чтобы открыть его, но до того момента я об этом не знал. Хорошо, что сработало. — Вот здесь меня убивают. — Ого, я и вправду был очень худым. Хорошо, что там появилась мантия, иначе я бы разговаривал с Дамблдором совершенно голым. И я рад, что он тоже был в мантии, если честно. — Это создание там, видишь? Вот все, что осталось от души Волдеморта после всего этого бардака с хоркруксами. — А вот здесь я решил вернуться. Было довольно страшно. Хочешь увидеть остальное? Смерть Волдеморта? — Нет. Думаю, достаточно, — это первые слова, произнесенные им с начала просмотра. Мы выныриваем из Омута, и он начинает расхаживать по участку. За его спиной развевается мантия. Тишина начинает меня нервировать. — Я подумал, что, раз вижу тебя в виде призрака, будет справедливо, если ты увидишь мою смерть. — Справедливо. Справедливо. Гарри, справедливость не имеет отношения ни к одному моменту твоей жизни, и уж тем более — к твоей смерти! — он снова злится. Я пытаюсь его успокоить: — Знаю, но так должно было быть, понимаешь? — Ты был ребенком, — в его тихом голосе звучит ярость. — Ты был не старше, когда присоединился к Волдеморту! — Еще одно доказательство того, что в таком возрасте нельзя принимать важные решения! — пылко произносит он. Я снова, как и в прошлый раз, совершенно сбит с толку. — Я не понимаю. Ты сердишься на Дамблдора или на меня? — Ему следовало больше заботиться о тебе. И меня осеняет. Это о нас обоих. Дамблдор фактически бросил Северуса, когда тот еще учился в школе, а потом с презрением принял обратно. Их взаимоотношения выросли во что-то сильное, что-то хорошее, но Дамблдор все равно отправил Северуса в пасть судьбы, когда ему понадобился тот, кто возьмет вину на себя. Я почти до самого конца был любимчиком, мальчиком-героем. Но потом все равно превратился в жертву, как Северус и моя мать. Кажется, Северус хотел уберечь меня от такого конца. — Со мной это сработало, — говорю я. — Но — ты. Ты был один. Совершенно один. Вот что несправедливо. Он пристально смотрит на меня, тяжело дыша. Его ноздри раздуваются. Рефлекс, наверное, — ему уже давно не нужен воздух. — Это не обо мне. — Черта с два! — взрываюсь я в ответ. — Я получил все, что хотел. Я выиграл. У меня есть работа, о которой мечтал, семья, ты. А что есть у тебя кроме того, что приношу я? Это ненормально, что ты застрял здесь после всего, что сделал! — я с ужасом слышу, как дрожит мой голос. — Ты не должен быть по-прежнему одинок. Он подходит ко мне и обволакивает меня, успокаивая. — А теперь ты меня утешаешь, — бормочу я. — Ты делаешь все, но ничего не получаешь взамен. — Гарри, — тихо говорит он, — у меня есть ты. Это не «ничего». Это больше, чем я когда-либо мог представить. — Этого недостаточно, — протестую я. — Этого хватит, — его пальцы скользят сквозь мою кожу, даря прохладный покой. — По крайней мере, тебе должно быть позволено посещать другие места, — мой голос звучит совершенно по-детски. Он замирает. — Гарри, я кое-что тебе не сказал. — Что такое? Ты пытался уйти? — нетерпеливо спрашиваю я. — Ты можешь сейчас выйти за ворота? — Нет. Думаю, лучше показать. Сможешь сегодня остаться подольше? — Наверное. Джинни думает, что я работаю допоздна, да и все равно наверняка уже спит. — Меня гложет любопытство. — Ты не можешь просто сказать? — Терпение, Гарри, — он снова смеется надо мной, и я с удивлением понимаю, что меня это возбуждает. Я мог бы часами слушать его смех. Мы садимся на землю и ждем. Его руки обнимают меня, а я смотрю на яркий свет, льющийся из Омута. Мы не разговариваем. Не думаю, что нам это нужно. Над горизонтом поднимается полумесяц, и меня начинает одолевать сон. Я снова согрет чарами, поэтому мне слишком уютно, чтобы бодрствовать. Я наколдовываю свечу на надгробии ради ее теплого света, и Северус фыркает, бормоча что-то о моей привычке портить его могилу. Я все-таки уснул и просыпаюсь от хлопанья крыльев. Северус с кривой улыбкой смотрит, как на надгробную плиту приземляется птица. — Фоукс? — Я с удивлением перевожу взгляд с птицы на Северуса и обратно. Он вздыхает. — Однажды, после того, как ты ушел, появилась эта нелепая курица. После Садов. — Когда я сказал, что люблю его. Он проводит рукой сквозь клюв Фоукса, и тот раздраженно щелкает на него. — Он всегда остается до утра. — Может, ты ему нравишься? — У меня слегка кружится голова, а голос дрожит от сдерживаемого смеха. Просто в голове не укладывается. Фоукс мог столько раз прийти на помощь во время войны, а в итоге я встречаю его тихой ночью на пустынном кладбище. — Кажется, он думает, что может забрать меня, — говорит Северус, хмуро глядя на птицу. — Ты пытался? Получается? — я очарован и смущен. Возможно, это какое-нибудь последнее заклинание Дамблдора или магия самого Фоукса. Он всегда был загадочным созданием. — Мне некуда идти, Гарри. — Бред! Все, что я показывал, ты можешь увидеть лично! Можешь провести столько времени, сколько захочешь, во всех наискучнейших садах мира! — Думаю, больше всего мне нравится компания, — спокойно произносит он. — Ты остаешься из-за меня? — Я взволнован. Знаю, мне следует быть в ужасе. Когда я потерял способность чувствовать вину? — Все не так просто, Гарри. — Врешь. Это то, что ты только что сказал! — я улыбаюсь, и он, явно сдерживаясь, приподнимает уголки губ. — Я тебе нравлюсь, — говорю я, тыча пальцем ему в грудь. — В тебе есть определенная привлекательность, — даже после всего произошедшего он упрямо держит границы. — Привлекательность для тебя? — Возможно, — это все, чем мне приходится довольствоваться.

***

После этого я несколько месяцев не оставался допоздна и не видел Фоукса. В этот раз я опаздываю, меня потряхивает от волнения: я снова отец и у меня нет с собой Омута. — На этот раз я хочу, чтобы ты лично его увидел. Будет лучше, если вы встретитесь как два настоящих человека. Как человек и призрак. Он хмурится. — У меня нет особого желания видеть твоего мелкого... Сириуса. Думаю, ты так его назвал. — Знаешь, ты не очень хорош в угадайке, — он не может задеть меня, не сегодня. — Я не играю в игры. Уже поздно, тебе пора вернуться к семье, — он притворяется, что не разочарован коротким визитом. Я не могу бросить его так. — Северус. Думаю, тебе понравится. Мы назвали его Альбусом, — говорю я, внимательно глядя на его лицо. — Альбусом? Боже, ты хочешь превратить его школьные годы в ад? Альбус — ужасное имя для ребенка. — Он фыркает. — По крайней мере, если он родился в этом веке. — Это прекрасное имя и отлично сочетается со вторым. Северус. — Что? — он с удивлением смотрит на меня. — Нет, это имя. Его имя. Альбус Северус Поттер. Я жду. Его губы дергаются. — Все равно ужасное имя. Громоздкое, — он отводит взгляд. — Ты попробуешь его навестить? — Подожди со мной это пернатое. Посмотрим, получится ли. Мы стоим бок о бок, ожидая прилета огненной птицы.

***

Есть что-то очень странное в том, что я показываю своего сына любовнику, стоя в нашей с женой спальне. Я стараюсь не думать, что Северус вдобавок ко всему мертв и сейчас находится в теле феникса. Положение усугубляется тем, что Джинни спит на кровати рядом, и я молчу, чтобы ее не разбудить. Клюв Фоукса кажется слишком острым рядом с тонкой кожей Ала, и я не могу слышать Северуса, когда тот внутри птицы, но выражение ее глаз кажется мягче, чем обычно. Не таким диким. Феникс нетерпеливо ерзает. У меня такое чувство, что он не вернется на кладбище. Мне нужно поговорить с Северусом. Я оставляю сына в защитном коконе рядом со спящей Джинни и зову огромную птицу на задний двор. — Только бы сработало, — бормочу я и прислоняюсь к теплым перьям Фоукса. — Северус, входи. Я чувствуя, как в меня проникает холод, и начинаю дрожать, но его голос тут же меня согревает: — Признаю, Гарри, у тебя довольно милые дети. Даже старший кажется сносным, когда спит. Я фыркаю. — Как любезно с твоей стороны. Он отвечает моим любимым смехом. — Что теперь? — спрашиваю я. — Фоуксу нужно что-то мне показать, — в его голосе слышатся азартные нотки, и я вздрагиваю от боли. — А как же «мне некуда идти»? — я стараюсь не показать обиду. — Гарри, — он движется внутри, и у меня перехватывает дыхание. — Это несправедливо, — начинаю я, справившись с собой, но он не дает закончить: — Я не оставляю тебя. Просто... немного попутешествую. — Как долго? — у меня уже не получается скрыть разочарование. — Я не знаю, Гарри, — его голос окутывает меня, успокаивая и подбадривая. — Но я вернусь. В этом я могу тебя заверить. — Правда? — Он нужен мне. Джинни — сладость моей жизни, дети — радость, а он придает силу моему сердцу и вдыхает жизнь в тело. — У меня есть тезка, за которым нужно присматривать, верно? И другой ребенок, за которым тоже нужен будет глаз да глаз. В горле ком, но я все равно смеюсь. — Я буду скучать. — И я. Для Северуса Снейпа эти слова — самое близкое к признанию любви из всех, что только можно представить. После этого он меня оставляет, перетекая в Фоукса. Потерев клювом мою щеку, феникс расправляет крылья и взмывает в воздух. Я поднимаю руку, прощаясь, и смотрю, как постепенно исчезает светлое пятно в темноте. — До встречи, Северус, — шепчу я и возвращаюсь в дом. Скоро проснется Джеймс, нужно будет покормить Альбуса, а потом я смогу лечь в постель рядом с Джинни и спать, пока не вернется свет.