Часть 1
17 марта 2019 г., 17:52
— Плохо Ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа. Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда «душа в душу», «равнодушно», «душегуб», но душа… — Это… Очень опасно, — пролепетал я. — Неизлечимо, — отрезали ножницы.
Металлически холодное грязно-голубое небо привычно нависло над городом. Люди в едином темпе двигаются по улицам, как остро заточенные шестеренки точнейшего механизма перекатываясь на необходимые места. Никто не срывается на бег и не опаздывает, они просто не могут опоздать, ведь без привычного распорядка дня им душно, тесно; без контроля над собой жителям Государства страшно до удушья. Под грязно-голубым небом все счастливы и лишены иррациональности, чистая математика витает в воздухе, в поэзии и живописи, в цветении вишен и крепких постройках. Тут нет грязи, нет места дикости, которая была так присуща людям до Взрыва. Идеология Государства не была навязана, никто не сопротивлялся идеально просчитанному миру, никто не сомневался в том, что именно такие непотребства, как «любовь», «душа», «воображение», и прочие уже забытые большинством понятия повлекли за собой катастрофы. Счастье жителей Государства так же просчитано математически, в нем не может быть погрешностей, и от любых шероховатостей принято избавляться. Страшно, когда в себе ощущаются шероховатости. Страшно, когда ты сам — ошибка системы. Чонгук чувствует, будто он рассыпается на частички, превращается в микроскопический мусор, разлетаясь по Государству своими неправильными, дефектными клетками. Он всегда чувствовал в себе корень из отрицательного числа, в нем что-то было не так с самого начала. Он знал, что за ним ведется наблюдение сразу после выяснения его наклонностей. Наклонности — это уже часть ошибки. он имел способности и к математике, и к искусству, он чувствовал в себе приязнь и к женщинам, и к мужчинам. После он почувствовал в себе деление на нуль. Он обратился на «ты» к подобранной ему для совокупления и возможного продолжения рода женщине. Он назвал «ослепляющим» солнечный свет летним днем (его сразу же принесли в Медицинскую Палату, проверяя зрение). Он улыбнулся своим коллегам в Аналитическом Модуле с зубами, как улыбались лишь древние, первобытные, иррациональные, звериные. Но он жил. Он жил спокойно, пока не встретил его. Он жил спокойно, но встретил Юнги. Юнги был не похож на идеальную и отшлифованную, замкнутую и понятную систему Государства. Его глаза остро резали заточенными ножами век, губы были похожи на цветы из книг древних. Фигура этого нелогичного человека была не похожа на угловатые или округлые формы, привычные взгляду Чонгука, он был худее нужного, и казалось, что его плечи острее, чем кинжалы в Музее Предков. Юнги смотрел в глаза долго и вдумчиво, смеялся без смеха, говорил без слов, улыбался с зубами, произносил «ты», «привет», «мило». Чон чувствовал себя так, будто его ломает пополам невиданная сила, которой обладает Мин, он чувствовал что болен, но болен так, что не хочет выздоравливать. Его ломало постепенно и одновременно резко, он чувствовал, как у него поднимается температура и учащается сердцебиение, но не пошел ко врачу, потому что это происходило только рядом с Мином. А тот лишь улыбался по-дикарски, по-звериному, и играл на фортепиано в Зале Церемоний за закрытыми шторами, играл нелогичные мелодии, которые любил Чонгук. Юнги был Государственным Музыкантом, и Чонгук не понимал, как его еще не казнили. Он не понимал, как еще не казнили их обоих. Он идет под грязно-голубым небом и ему трудно и страшно. Ему страшно, потому что он может сорваться на бег, он может опоздать на работу и ему не будет плохо, он может улыбнуться «непринужденно» и испытать «наслаждение» от теплого ветра. Ему страшно, потому что ему будет плохо только лишь если их с Юнги поймают, ему страшно за их «любовь». Он уже не боится испытывать это чувство, он даже ощущает все так, будто другие упускают что-то, что не он болен, а все вокруг. Ему хочется бежать за непомерно высокую бетонную стену, разделяющую Государство и дикую землю, ему хочется забрать Юнги туда, но его любимый хочет помочь остальным. Чонгук даже здесь ошибка, потому что ему важнее глупое «я», а не крепкое, незыблемое и непоколебимое «МЫ». Чонгук старается не торопиться, он не хочет выдать их, он боится подвести Юнги и их любовь, он боится, что ему удалят модуль фантазии. Он движется вместе с массой, натягивая привычную закрытую, замкнутую улыбку, старается не контактировать с людьми, чтобы скорее влететь в Музей Предков, чтобы скорее увидеть его. У Чона по спине бегут мурашки и ему жутко от одинаковости вокруг, он чувствует себя дикарем из-за стены, будто никогда не был математически-счастливым в подчинении системы. Он чувствует, будто его сейчас же стошнит из-за слишком металлического неба, из-за чугунных улыбок и ровных голосов, из-за «Вы», обращенного к нему от знакомых. он удерживает это чувство и лишь бледнеет, от чего ему советуют сходить в Медицинскую палату. Чон чуть не отвечает слишком приветливо. Молодой человек кладет желтый талон на регистратуре в входа. Нигде нельзя пройти просто так, но Юнги Государственный Музыкант, а Чон — лучший аналитик. Чону смешно, ведь последнее время он может анализировать только лишь свои чувства, свою любовь к иррациональному парню, ему тяжело даются привычные окружности, тетраэдры и цифры, но у него получается сыграть нелогичную мелодию на фортепиано. Они больны, они неизлечимы, они оба — сбой, они угроза. Юнги уже ищет таких же, система рушится, хотя пока не чувствует этого из-за идеальности большинства. Чон входит в музей и аккуратно залезает в незаметный проход, отпирая ключом замаскированную дверь. Он тихо закрывает ее и с опаской, как всегда, оглядывается по сторонам, выжидает появления старшего, чтобы не выдать его имени чужим в случае, если их место нашли. Вдруг к нему подходят сзади, закрывая глаза ладонями, Чон вскрикивает и напрягается, но слышит лишь знакомый тихий смех. Он с облегчением выдыхает и отбирает от собственного лица руки, поворачиваясь к любимому. Он болен, болен, болен ужасно, и ему нравится болеть Юнги, он погружает их в это еще больше, он топит их обоих в этих поцелуях, которые не свойственны алгоритмам. Юнги привязывает к телу Чонгука груз, отвечая, а к собственному он давно привязал почти весь существующий балласт. Юнги острее острого, у него язык будто змеиный. Чон для Юна овальный, он не резкий и всё равно красиво-замкнутый, но вытянутый, не подходит для системы, никогда ей не подходил, а с появлением любви на его плоскости начали распускаться цветы, узоры, которые ему так старательно приходится прятать. Юнги бы всем показывал красоту этих узоров, Юнги бы всем вживил душу обратно, и оставляет еще множество на Чонгуке, они оба будто размельчаются на частицы, крупинки, перетекают друг в друга, уже только лишь вдвоем чувствуя себя живыми, целыми, счастливыми (вовсе не математически). Они останавливаются только спустя час. Чонгук опоздал на работу и ему придется идти в Медицинскую палату. Юнги курит сигареты, которые нельзя курить, Чонгук не хочет принимать девушек для продолжения рода, Чонгук не хочет видеть никого кроме Мина. — Юнги, давай убежим. Давай менять всё издалека. Юнги, я хочу увидеть красивый закат, на меня давит небо, люди, Государство… Хён, а если врач скажет, что у меня найдена душа? Что делать? — Сразу сообщи мне, и мы уйдем за стену. Сразу скажи мне, и мы сбежим с тобой или уничтожим эту чертову клетку, после нас хоть Взрыв. Ругаться в Государстве тоже запрещено. Быть Мин Юнги в нём запрещено. Чон лежит на груди старшего и рассматривает все вокруг них. Его взгляд задерживается на «веере», которым древние спасались от жары, пользовались как предметом роскоши. В Государстве нет роскоши. В нём нет любви. Не было. Но в глаза Чонгуку смотрят глаза-лезвия, впиваются в душу, врезаются в мысли тем, что их любовь не последняя. Чон лежит на груди у Юнги. Чон чувствует в себе деление на нуль. Чон чувствует, что на нуль надо поделить всех.
